Чулан

      Касита тихо шелестела в ночи, радуясь своему новому облику. Особенно радовала ее дверь с их общим портретом, где свое законное место занял младший из тройняшек Альмы Мадригаль. Бруно ласково вел рукой по стене, чувствуя, как стены будто нагреваются под ладонями, отдавая ему оставшееся после жаркого дня солнечное тепло. Он безумно любил ее… Верную, добрую Каситу, от которой веяло любовью давно погибшего отца.       Шагая мимо дверей своих многочисленных племянников, он остановился рядом с дверью Мирабель, едва коснувшись прохладной ручки. Мирабель была единственной, с кем бы он хотел говорить в эту ночь, с кем бы смог поделиться воспоминаниями… Но она слишком вымоталась за этот день, и Бруно не хотел тревожить ее. От него и так слишком много волнений было в этом доме, особенно для еще совсем юной и особенной племянницы.       Бруно тихо вздохнул и пошел дальше, пока не остановился в самом конце коридора, где небольшой выступ стены скрывал углубление и маленькую дверь в ней. Никакого волшебства, никакого дара или узора на ней не наблюдалось. Бруно она казалась такой же обшарпанной, как в детстве, и даже скважина под ключ была той же формы. По спине прошла дрожь, и провидец отступил на шаг назад, кутаясь в свое старое, но по-прежнему теплое пончо. В голову пришли воспоминания о Мирабель, храброй и смышленой Мирабель, которая не побоялась проникнуть в его комнату после всех тех россказней, которые слышала о дяде Бруно в стенах Каситы и на улицах города.       Бруно заставил себя шагнуть вперед и резко отворил дверь в чулан, где сейчас (как и много лет назад) хранилось все, что являлось их общим имуществом или откровенным старьем, которое Касита упорно не хотела отдавать. Где-то в его глубине хранились детские альбомы с рисунками Бруно, когда еще никто не подозревал, что это зачатки его пророческих видений, а совсем рядом лежали зонтик Пеппы и кастрюлька Джульетты. Касита хранила их прошлое и помнила все, даже то, что сами члены семейства Мадригаль старались забыть. Помнила она и о значении этого чулана для Бруно, иначе он бы не нашел в самом центре его шаткий стульчик.       Бруно прикрыл глаза, борясь с внезапно нахлынувшими воспоминаниями, рука вспотела, нервно сжимая холодную ручку. Он сгорбился, будто хотел спрятаться от всего мира, будто неосознанно искал хоть какую-то трещину в стене, за которой можно будет скрыться, схорониться и прожить остаток дней. Однако Касита не собиралась помогать ему сейчас, она и так слишком долго прятала его от родной семьи.       От семьи…       Он сидел на шатком деревянном стульчике и обнимал себя дрожащими руками. В чулане было тихо и спокойно, Касита скрывала его от чужих глаз и жары, но сердце все равно отчаянно билось и его мутило от страха. Скоро мама все узнает… Скоро маме расскажут об очередном его пророчестве о гибели урожая, и она придет сюда, чтобы вновь напомнить ему о том, как разочаровал ее дар сына.       Восьмилетний Бруно бы многое отдал за то, чтобы этого дара у него никогда не было, чтобы он был простым мальчишкой из города без дрожи в руках, внезапных обмороков и бесконечных страхов. Единственный мужчина в семье должен был быть идеальным, он должен был продолжать дело своего отца, защищать мать и сестер от невзгод, но что постоянно делал Бруно?.. Наталкивал их на неприятности и скрывался, как крыса. Ему никогда не говорили об этом прямо, но маленький пророк знал, что это так.       Совсем рядом послышались торопливые шаги, и Бруно вжал голову в плечи, желая раствориться в темноте, скрыться от осуждающего взгляда. Скрипнула дверь, и на пороге появилась растрепанная Альма Мадригаль. Мальчик зажмурился будто бы от яркого света, полоской упавшего на его исхудавшее лицо.        — Бруно… Выходи, нам надо поговорить, — произнесла Альма, и в голосе ее не было каких-либо эмоций. Ни злости, ни холода, ни презрения. Она любила своего сына, но его дар… Был сущим проклятьем, хотя поняла она это не сразу.        — Я не пойду, мама… Я хочу остаться здесь, — прошелестел Бруно, вытирая вспотевшие ладони о штанишки. Альма вздохнула и покачала головой, шагнув в чулан и прикрыв за собой дверь.        — Бруно, я ведь просила тебя… Не надо тебе говорить им о том, что ты видишь, эти видения пугают горожан, понимаешь? Лучше сказать, что видения слишком размыты, чем вываливать на них все те ужасы, которые ты иногда видишь… — прошептала Альма, склонившись к сыну.        — Я не могу врать, мама. Мой дар… Так нельзя, — Бруно замотал головой, скрыв лицо за завесой черных волос.        — Что за капризы, Бруно! — Альма начинала терять терпенье, пальцы ее нервно теребили края шали. — Это для твоей же безопасности! Для безопасности твоей семьи в конце концов! Никто не будет уважать нашу магию, пока ты рассказываешь им про гибель ослов, рыбок, урожая… родных, Бруно!        — Да пошла бы она к черту, это магия! Я устал, я не могу так больше! — крик Бруно, должно быть, услышали даже сестры, ходящие по первому этажу. Щеку мальчишки обожгла пощечина, и он вдруг прочел в глазах матери боль, смешанную со злостью и разочарованием. Будто он только что на ее глазах испортил портрет отца, с которого она каждый божий день сдувала пылинки.        — Мама… — его взволнованный шепот Альма будто не услышала и осторожно убрала руку, когда мальчик попытался за нее ухватиться. Еще никогда Бруно не видел ее такой злой, но его слова вывели ее из себя. Даже Пеппе такого не удавалось. Подумать только, а ведь когда-то именно он был ее любимчиком… И сестры страшно ревновали, видя, как Альма нежно треплет Бруно по голове, повторяя, что он похож на покойного отца.        — Подумай о том, что ты сказал, Бруно. Подумай хорошенько, — произнесла Альма и вынула из кармана ключ, который уже через пару минут провернулся в замочной скважине. Обычно в наказание она лишала их сладкого или игр на улице, но еще никогда Бруно не оказывался заперт в чулане, наедине с самим собой. Неужели мама не понимала, что это для него значит?..       Должно быть, в тот момент она и правда не понимала, зато понимали сестры. Робкие шаги Джульетты Бруно услышал, когда по лицу его вовсю текли крупные слезы. За ней, цепляясь за руку старшей из тройняшек, шла Пеппа, и Бруно чувствовал ее страх даже сейчас.        — Бруно… Я принесла тебе кое-что, — прошептала Джульетта и просунула под дверью тарелку с печеньем. — Поможет справиться с головной болью.       Джульетта знала, как тяжело даются ему эти предсказания. Она одна, похоже, понимала его по-настоящему.        — Спасибо, Джули… Я люблю тебя больше всего на свете, — прошептал Бруно, забирая тарелку с печеньем и утирая ладонью слезы.        — А меня? — взволнованный и обиженный голос Пеппы Бруно уловил вместе с каплями дождя, забарабанившими по полу, и невольно улыбнулся еще шире.        — И тебя люблю, Пеппа. Ты только не бойся меня, — ответил Бруно, прислонившись спиной к двери.        — Мы не боимся, Бруно. Мы тебя любим, — тихо ответила Джульетта и ласково коснулась его худых пальцев, когда он протянул ей пустую тарелку обратно в щель под дверью.        — Мама скоро непременно тебя выпустит… Ты чем-то сильно разозлил ее, Бруно, — прошептала девочка, но услышала в ответ тишину. Поняв, что от Бруно они больше ничего не дождутся, Джульетта вздохнула и потянула сестру за собой на кухню.       В тот день Альма выпустила его лишь к ужину. Она обняла сына, встретив его на пороге чулана, и Бруно прижался к ней, шепча извинения. Когда тебе восемь лет, не так-то просто различать черное и белое, особенно когда речь идет о собственной матери. Бесконечное чувство вины — вот что было у Бруно в душе в тот день и что тянулось за ним долгие годы.       С тех пор Альма еще несколько раз оставляла его в этом чулане, но вскоре Бруно перестал видеть в этом наказание. Ему нравилось в тишине и темноте чулана, нравилось рыться в старых вещах, а после рассказывать о своих находках сестрам. Альма жалела о своей вспышке гнева, и Бруно знал это, слышал, как она однажды говорила с портретом отца, прося у него прощение. Почему всегда у него, а не у них? На этот вопрос Бруно вскоре перестал искать ответ.       Бруно осторожно прошел в глубь чулана и сел на стул, почувствовав, что он стал выше и больше. Это правильно. Его племянников никогда не сажали в этот чулан да и не собирались: Касита об этом знала. Теперь этот чулан был всего лишь чуланом Бруно, комнатой, где не было песка и бесконечных лестниц, но была приятная прохлада и тишина вместе с неприятными воспоминаниями. Бруно доставал коробку за коробкой, замечая новые, на каждой из которых было имя племянника или племянницы. Осторожно поглаживая прохудившиеся бока коробок, он доставал старые игрушки и одежду. Иногда он утирал слезы, внезапно застилавшие ему глаза. Касита оставила это место для него, будто знала, куда Бруно придет первым делом, когда вернется. Не было больше обиды и стыда, лишь странное чувство… Такое чувство, будто он вернулся домой.