Упрямый ребёнок

      Крохотные ладошки обхватили его палец. Леви терпеливо позволил опереться о его запястье и неуклюже приподняться на пухлых ножках. Микаса целеустремлённо, забавно нахмурив маленькие брови, пыталась найти устойчивое положение в пространстве.       — Я сейчас просто сгорю от милоты! — зажав себе рот, просипела сестра, наблюдавшая эту картину. С рождением ребёнка она стала ещё более активной, чем была раньше, и иногда Леви искренне жалел, что мамина неэмоциональность передалась только ему.       Одиннадцатимесячное неугомонное создание явно было намерено исследовать мир за пределами детской кроватки, и в качестве инструмента избрало дядину руку. Но для начала следовало бы научиться ходить получше — сделав уверенный шажок по одной ей известному направлению, Микаса шлёпнулась на попу. Сестра захихикала, пряча лицо в ладонях. Леви со скептично приподнятой бровью поднял крошечной леди руку снова, когда его требовательно потянули за палец. Сдаваться Микаса явно не планировала.       Они сидели на коленях на полу у кроватки, и уже какое-то время раз за разом повторялось одно и то же — малышка вставала, держась за дядю, пыталась куда-то направиться, а после неизменно хлопалась обратно на матрасик под ободряющие комментарии свой матери. Этот ребёнок явно не учился на своих ошибках, либо же не замечал неудач.       — Она такая упрямица! — с искренним восторгом поделилась сестра, на очередном падении взлохматив мягкие волосики на маленькой головке. Леви улыбнулся краешком губ — один ребёнок с ликованием наблюдает за неудачами другого, и неизвестно ещё, с кем мужчина сегодня больше нянчится: с сестрой или с племянницей. — Очаровательная… — с ласковым вздохом прошептала сестра, опуская подбородок на сложенные на матрасе руки. Микаса незамедлительно хлопнула маму ладошками по затылку, упираясь в её голову, как в подставку. Потянула за тёмные пряди. — Эй!       Леви, бережно выпутывая маленькие цепкие пальчики из чужих волос, про себя думал, что существо двух с половиной сяку¹ в росте немного превосходит на данный момент его увлечённую умилением сестру в сообразительности, потому что оно, кажется, имело виды, используя голову своей мамы в качестве опоры, куда-то перелезть. Глаза сестры горели абсолютным счастьем, и её совершенно не смущали попытки лишить её волос.       Сдавшись, Леви осторожно ссадил ребёнка на пол и придержал под попу, когда маленький увалень, смахивающий уже не на мышонка, а скорее на слоника, едва не завалился на ковёр.       — Давай, смелее, — подбодрила сестра. Микаса встала на ножки с уже куда большей осмотрительностью, придирчиво оглядела пространство вокруг себя и уверенно уцепилась за палец Леви опять. Сделала шаг, второй, почти упала. Сестра поддержала её за плечики.       Леви, до сих пор не проронивший ни слова, честно пытался понять, какую цель преследует ребёнок и куда же планирует добраться.       Микаса, поддерживаемая за ручки, к его удивлению заковыляла к большому жёлтому коробу с мелочами, которым не нашлось места на полках в коридоре. Молчаливая, она плотно сжимала губки и хмурилась, путаясь в мягком ворсе ковра, одёргивала светло-зелёную пижамку и смешно покачивалась.       На полпути маленькую голову посетила мысль о самостоятельности, и Микаса, отпустив пальцы Леви, уверенно оттолкнула ладошкой поддерживающую руку матери. Тут же шлёпнулась на ковёр. Поднялась, снова отпихнула от себя взрослых, кое-как шагнула вперёд.       Детские ладошки упёрлись в стенку короба, и Микаса потянулась вверх, едва не заваливаясь на спину. Короб был с неё ростом, но она едва доставала до приоткрытой крышки и торчащего из щели кончика, вероятно, лапы.       — Оу! — выдохнула сестра, торопливо поднимая крышку и извлекая на свет плюшевого пушистого бегемотика с ярко-розовым носом. Вручила игрушку Микасе, и та тут же довольно уселась на ковёр, обнимая кусочек плюша.       — Так всё было ради этого, — постановил Леви, выгибая бровь. Микаса обернулась к нему, а потом, подумав, с серьёзным выражением лица вручила игрушку. Бока животного были мягкими и пушистыми, а на таком же розовом, как и нос, животе, уже кто-то посадил буро-зелёное пятно. Сестра, подняв дочку на руки, прижала её к груди, зарываясь носом в короткие волосики, и взглянула на Леви поверх её макушки. Микаса недовольно завозилась, что-то ворчливо забормотав и пытаясь выпутаться из материнских объятий. Бегемот вскоре вернулся к ней в руки.       ***       Этим летом июньская жара выдалась совсем уж невыносимой — явно в противовес апрельским морозам и майским холодам.       Но личный маленький Ад Микасы Аккерман не слишком-то зависел от погодных условий — там было холодно, пусто и пахло убежавшими на когда-то идеальную плиту сосисками с козьим сыром, которые любит отец.       Эрен с Армином, улыбаясь, мечтали уже о том, как буквально через несколько дней их на вокзале встретят родители и дедушка Арлерт, Жану мечтать и не приходилось — его семья жила прямо в городе, буквально в десятке километров от кадетских корпусов, и виделся он с ней регулярно. Саша и Конни собирались направиться к тетке на побережье, а остальные разъезжались по бабушкам и дедушкам в разные уголки префектуры.       Друзья — в особенности, почему-то, Жан — пытались расспросить Микасу о ее планах на каникулы, но она отнекивалась. Потому что думать об этом пока не хотелось.       ***       — Отгул? — чуть опешил Эрвин, уставившись на Леви поверх бумаг. — Ты болен? Может, в лазарет? Ханджи позвать?       — Да успокойся ты, — огрызнулся Леви, скрещивая руки на спинке кресла, на которое опирался. — Я здоров. Мне нужно прибраться дома. Видишь ли, раньше ты не навешивал мне на шею мелких засранцев, из-за которых я безвылазно сидел бы здесь. Звонила соседка, говорит, мой участок похож на джунгли.       — Всё-всё, я понял! — тут же приподнял руки вверх полковник, чувствуя, что разговор заходит на тщательно избегаемую тему. — Иди, конечно, я попрошу Оруо присмотреть за твоими ребятами…       — Ага.       — Эй, постой! Аккерман отпустить с тобой?       — Зачем? — выгнул бровь Леви. Эрвин растерялся на секунду.       — Ну, в помощь. Она же у тебя остаётся?       — С чего ты взял? — бледные губы искривились вслед за бровью. — Я оплачиваю ей билет на поезд до дома и провожаю до вокзала. Всё на этом. Дальше она — проблема своего, между прочим, родного отца. Не то чтобы он этому рад был, но я и не собирался спрашивать его мнение.       Эрвин окончательно замер в замешательстве. Что в этой семейке вообще творится?       ***       Отец всегда был человеком сложным. Микаса абсолютно не была на него похожа, оказалась копией матери. И пока та была жива, отца это полностью устраивало. Наверняка он не хотел ребенка на тот момент, как мама забеременела. Наверняка он просто пошел на поводу у жены и согласился, потому что она была бесконечно счастлива, услышав о результатах УЗИ. Когда Микаса была маленькой, он играл с ней, водил в садик и любил.       Когда мамы не стало, не стало и отца. Он умер на кладбище, когда урну с прахом опускали под могильный камень. Он дышал, ел, ходил на работу, иногда говорил несколько слов, оставлял Микасе денег, но она будто бы жила с призраком, с пустым телом. Смерть мамы убила его полностью, без остатка. Ночами он сидел на кухне в темноте, молча смотря в окно. Утром вставал, доедал ужин и уходил на работу. Приходил вечером, садился и снова смотрел, не реагируя на то, что вокруг ходит дочь. Находиться с ним в одной квартире по началу было очень страшно. Микаса радовалась, когда отец уходил надолго. Одной было спокойнее. Она не могла уснуть, не удостоверившись, что дверь плотно закрыта, и не зарывшись под одеяло с головой. Несколько раз она, проснувшись среди ночи, видела в дверях или прямо над своей кроватью фигуру отца, смотрящего на неё пустыми глазами в темноте. Было очень жутко. А потом она привыкла.       Эрен и Армин, её друзья, мечтали о поступлении в Корпус кадетов. Микаса мечтала стать хоть немного сильнее и уехать как можно дальше от пустой квартиры, в которой до сих пор жило тело мёртвого человека, а стены будто хранили запах духов матери. Мамина комната и вовсе осталось нетронутой, будто она ушла на работу и вот-вот вернётся.       Жаль, требовалось разрешение отца. Жаль, когда Микаса спросила его об этом вечером, он долго смотрел на неё, а потом ответил только краткое «Нет.» и ушёл в свою спальню.       В доме было душно, сколько бы Микаса ни открывала окон и ни убиралась. Душно было и в тот вечер. Не просто душно. Нечем дышать. В комнате отца было тихо. Микаса заглянула к нему — он сидел на кровати и смотрел на фотографии на стене. А ночью снова разбудил Микасу своим появлением в дверях и пустым пронзительным взглядом.       Стоило отцу уйти на работу, Микаса бросилась к друзьям. Авантюрный Эрен мгновенно предложил сбежать. Микаса подумала — куда ей? Она же девушка, несовершеннолетняя, одна, почти без денег, без разрешения отца. Единственное достижение за всю жизнь — закончила среднюю школу с отличием. Мама бы так гордилась… А вот отцу было плевать. Если Микаса уедет куда-то, он даже не заметит.       Микаса осталась жить у Арлертов. Неделя, другая. Отец не хватился.       Микаса забрала из комнаты свои редкие вещи — накопленные деньги, пару штанов, три рубашки, куртку, рюкзак, брелок-зайчик, шарф — подарок Эрена — и несколько фотографий из своего альбома. Отец не хватился.       Эрен как-то вспомнил, что она рассказывала о своём дяде очень давно. Микаса упоминала о нём в разговоре с друзьями, когда они только подняли тему о кадетстве. Дядя как раз жил в городе у Корпуса.       Отец не хватился её до тех пор, пока дядя не позвонил ему и не сообщил, где именно Микаса. Ответом ему было только равнодушное «Хорошо.» и молчание. Дядя как-то странно скривил губы и закатил глаза, а Микаса, с тихим страхом ждущая вердикта, выдохнула с облегчением. Пока отцу было плевать, всё было в порядке. После он пытался несколько раз позвонить, в основном вечерами, и убедить дочь вернуться, даже принимался с чего-то угрожать дяде, но всё быстро сходило на нет — уже на следующий день отец снова забывал о Микасе. Дядя как-то в разговоре веско посоветовал мужчине обратиться к мозгоправам, после чего тот замолчал на несколько секунд, а потом отключился снова.       Год прошёл спокойно. С дядей было спокойно. Дядя по крайней мере был живым, хотя тоже странноватым, особенно со своей страстью к чистоте и раскладыванию всего абсолютно по местам. Микаса догадывалась, что у него тоже есть какие-то проблемы со здоровьем — что-то вроде навязчивых идей? — и старалась слушаться. Дядя во многих вещах пытался объяснить ей, почему так себя ведёт. Иногда рассказывал о боевых действиях. Не молчал, как отец, никогда.       Но год прошёл.       Пора было домой.       — Ты билет купила? — спросил дядя, вылавливая её за руку после завтрака.       Микаса молча кивнула, смотря в серые глаза.       Леви хлопнул её по плечу и, бегло осмотрев на наличие неопрятности в форме, пошёл куда-то по своим делам.       Уезжать не хотелось. Билет жёг из нагрудного кармана, желание разорвать его на части — тоже.       Она не просила у дяди остаться здесь, но была твердо уверена, что ей откажут. Уже трижды пыталась начать разговор, но всякий раз, столкнувшись с чужим взглядом и спокойным «Что?», качала головой и уходила из кабинета, избегая дальнейших вопросов.       Она достаточно досаждала дяде прошлым летом и на прочих каникулах, когда разрешалось остаться в зданиях Корпуса. Хватит. Надо вернуться. Это же всего на два месяца, верно?       ***       Леви наблюдал за страданиями племянницы с достаточно скептичным выражением лица. Ребёнок с каждым днем становился все мрачнее и мрачнее. Дошло даже до того, что на это обратила внимания Ханджи.       — Эй, что это с ней? — спросила она как-то, сощурившись и проводив Микасу пристальным взглядом.       Леви пожал плечами:       — Домой не хочет.       Ханджи забавно округлила глаза, мгновенно вскакивая и хватая Леви за плечи:       — Ты что, отправляешь её к этому психу?! Коротышка, не смей!       Леви поморщился — он терпеть не мог, когда ему кричали — и брызгали слюной — в лицо. Отпихнул подругу от себя.       — Она не просила её оставлять. С чего бы мне? — Ханджи театрально хлопнула себе ладонью по лбу и уже снова открыла было рот, но Леви опередил коротким: — Мне интересно, сколько продержится.       — Издеваешься над девочкой… — заворчала Ханджи, явно успокоенная тем, что в действительности никто никого никуда не отправит. — Ирод, садист, злобный карлик…       Леви запустил в неё кружкой. У них всегда были высокие отношения.       Микаса выглядела совсем потерянной. До конца года оставалась всего неделя, и все радовались, забыв о — продолжающейся, на минуточку, — учёбе. Уже три раза племянница явно пыталась завязать с Леви разговор о чем-то, приходила в его кабинет, а потом, когда он откликался, тушевалась и с тихим «ничего, извините» уходила, так ничего из себя и не выдавив. Леви её нерешительность уже немного раздражала, но торопить он не планировал — уговаривать кого-то было не в его характере. Про себя ведь он уже всё решил.       За день до предполагаемого отъезда ребёнок снова подошёл к нему, и снова всё осталось глухо. Девчонка помялась рядом и ушла, даже ничего не сказав. Леви проводил её взглядом, выглянув из-за стопки отчётов, и закатил глаза. Хождения по мукам продолжались. Йегер и Арлерт скакали вокруг неё все оставшееся время до последнего урока, даже забыв о том, что самим надо собирать вещи, а потом, когда утром всех с чистой совестью отправили к вокзалу, всё же нехотя распрощались — их поезд уходил раньше, на него Микаса купить билет не успела.       Леви, удостоверившись, что дети по дороге не убьются, вернулся к себе — на лето он тоже надеялся распрощаться с этим кабинетом.       Микаса появилась на пороге его комнаты ровно в девять утра, с рюкзаком и шуршащим пакетом.       — Форму можешь оставить здесь, вряд ли ты из неё вырастешь так быстро, — сообщил Леви, закидывая в сумку собственные вещи из шкафа. Последние дни он провел за уборкой, и перевезти одежду и личное, что он натащил сюда за учебные месяцы, времени не было. Половина дома так и осталась чертовски пыльной, но по крайней мере Леви теперь не передергивало уже на пороге.       Микаса молчала, присев в кресло, и ждала, пока он соберётся.       Молчала и в машине.       Леви не смотрел на неё, но буквально плечом чувствовал чужое напряжение.       Он обожал свою сестру. Когда мама скончалась, и они остались одни, Леви было шестнадцать. Кое-чем помогали соседи, и, можно сказать, они успешно сводили концы с концами. Леви пошёл учиться и служить, зарабатывал стипендию. Сестра училась в школе и по вечерам громко, расхаживая по гостиной, мечтала о работе в полиции. Леви, засыпающему от усталости на диване, обычно удавалось дослушать до половины, а после голова его кренилась к подлокотнику под мягкий детский голосок, и сестра, заметив, что он уснул, укрывала его пледом и подлезала под руку, укладываясь головой ему на колени.       Она выросла быстро, стала красавицей, одной из самых симпатичных девушек их городка. Леви всё также засыпал под её щебетание, отгонял от неё назойливых ухажёров. Сейчас думалось иногда — не зря ли? Может, выйди сестра за кого-то из местных, всё сложилось бы по-другому.       Но нет. Приезжий врач вскружил ей голову, и юные души охватила любовь. Леви, глядя в абсолютно счастливые, светлые глаза, не нашёл в себе сил сказать «нет» или воззвать к голосу разума — всё было бы бесполезно, ведь упрямая сестрёнка уже сделал свой выбор. Сыграли свадьбу, перевезли вещи. Леви вызвали в командировку, и возвращение сестры из медового месяца он не застал, как и её беременность. Они переписывались, он отсылал ей передачи, она оставляла карикатуры на конвертах вместо почтовых марок. О родах Леви тоже узнал из письма. Долго грел в пальцах маленькую фотокарточку, вложенную в посылку — на ней сестра с мужем обнимала маленький свёрточек.       Впервые он увидел Микасу, когда ей было почти четыре месяца. Малышка была очаровательна, сестра ласково звала её «мышонком», как когда-то мама звала её саму. Леви качал на руках крошечное тельце и совсем не думал, как скоро всё изменится. Пролетело шесть лет. Микаса ходила в садик, иногда приезжала вместе с матерью к нему. Он носил её на плечах, слушая новое детское щебетание. Микаса хотела быть доктором, как папа, а потом — космонавтом, любила собак и отказывалась есть спаржу.       Когда сестра умерла, они перестали видеться. Созванивались по праздникам в качестве формальности. Микаса росла, отгораживаясь от внешнего мира, а Леви закапывал себя в работе, чтобы избавиться от пустоты собственного дома. Когда на пороге этого самого дома появился вдруг одним вечером заплаканный несчастный подросток, Леви понял, что выгнать «мышонка» всё равно не сможет. Микаса выросла внешне копией сестры, осталась такой же упрямой и самостоятельной. Характер Леви видел в ней от своей собственной матери.       Девочка вернула его к нормальному ритму жизни. Он терпеливо возился с ней не столько от того, что имел серьёзные планы затолкать её в Корпус, сколько из-за постоянного ощущения живой души рядом. Сходить с ума ему совсем не нравилось, а с Микасой жить в огромном полупустом доме стало легче. Она засыпала на диване, привалившись к его плечу, когда слишком уставала, или, робея, рассказывала что-то о себе, если он спрашивал. Она была его племянницей, его семьёй. Несчастный, запуганный маленький комочек собранности, она вызывала не жалость, а потребности погладить по голове и успокоить тихим словом. Иногда у него появлялось и иррациональное желание уехать в город и хорошенько врезать её отцу. Микаса с Леви вела себя сдержанно, и он не был против. Будь она активной и общительной, ему было бы тяжелее привыкнуть к её присутствию в своём доме.       — Дядя… — раздалось с пассажирского сидения. Негромкий голос вырвал из мыслей, Леви, на секунду скосив глаза от дороги, зацепил взглядом выражение чужого бледного лица. У Микасы была дурная привычка кусать губы. — А можно?..       — Что? — с лёгкой усталостью уточнил он.       Впереди маячила центральная площадь, а за ней серым монолитом высилось здание вокзала. Леви притормозил на светофоре.       Микаса, опустив ресницы, помотала головой. Губы её слегка искривились. Если бы Леви не знал, что она не заплачет, подумал бы, что слёзы вот-вот польются по белым щекам. Она сжала пальцами свою сумку и, моргнув, уставилась в окно.       Леви молчал несколько секунд, а потом, уложив руки на руль, раздражённо уже выдохнул:       — Можно, упрямый ребёнок. Оставайся, — Микаса, распахнув глаза, медленно повернула голову. Верхняя губа её дрогнула, будто она собиралась сказать что-то, но Леви прервал её чётким: — Я сдам билет, отцу сама напишешь. Ясно? И достань там в бардачке список, заедем в магазин.       — Можно, дядя? — большие глаза, казалось, горели таким облегчением, что стоило бы позавидовать. Ками-сама, вот неразумное дитя, неужели ожидала, что он просто вышвырнет её?       — Можно, — пожал плечами Леви, будто констатируя что-то совершенно очевидное. На самом деле, так оно и было.       Когда она тянулась за исписанной бумажкой, пальцы её подрагивали. Тихое «спасибо» едва не потерялось в гуле мотора.       Леви усмехнулся краешком губ, снова сосредотачиваясь на пути по ветвящимся улицам.       ***       До дома они добрались лишь через час.       Первые минуты похода в магазин племянница забавно придерживала его пальцами за рукав пиджака и молчала, погружённая в какие-то свои мысли. Леви был не из тех, кто стал бы тормошить, тем более, он уже всё сказал, а потому он просто путешествовал от стеллажа к стеллажу, периодически сверяясь со списком.       Микаса, выйдя из машины, встала перед калиткой, касаясь пальцами низенького аккуратного забора. Леви, подошедший к ней, уточнил:       — И чего застыла? — а после, пнув калитку ногой, прошёл по дорожке через двор к входной двери дома. Микаса, будто всё ещё не веря своему счастью, очнулась и кинулась за ним.