Молчи.

Время было непоколебимым со мной. Я слышал, отдавал себе отчет в том, что все что я испытываю — нереально. Сомнения меня не покидали. Тайна, что велась за моей спиной, извиваясь, подобно змее, стала невыносимо тяготить. Я чувствовал каждое слово, каждый непрошеный взгляд в мою сторону, но доказать, обратить внимание не мог, ибо реальность происходящего смешила. Я видел, казалось искоса эту неровность на тонкой водной грани. Слышал как с тонких уст, его слова сменяются теплотой. Если раньше я не обращал на это внимания, вертя нос, то теперь был уверен. Мне не кажется. Я не выдумал. Он действительно стал странным… Помню день, начала моей пренебрежительной ненависти к нему, словно все началось вчера. Момент, когда этот мерзкий выродок, виляя невинным, непонимающим взглядом попросил научить его играть «Silence» Бетховена, на домашнем рояле в гостиной. «Мразь!» — Подумал я, отчетливо вспоминая, что он идеально может ее сыграть; неосознанно подслушав превосходную игру на инструменте, подойдя к входной двери. Злость и ужас сковали меня, я почти не шевелясь, резко открыл дверь, когда этот ублюдок тут же перестал играть, делая неумелые выпады клавиш. Я подумал, что это была аудио дорожка, на его чертовом айфоне, но нет, не она. Помню все досконально. Улыбку лжеца и слабое приветствие, вроде тех, что шлет мне одноклассница каждый день. Помню и день, когда в мою комнату зашла мама, в красном платье в пол с черными стрелками на глазах и блестящим клатчем в левой руке. Попросила меня привести себя в порядок и надеть свой парадный костюм. «В гости» — подумал я тогда, недоумевая, ибо не день для похода в церковь. Одевшись, я вышел, подойдя к отцу и брату, что сели в машину. На лице их играла отвратная улыбка, я сковывался сильнее погружаясь в себя, теребя в руках наушник чтобы второй заиграл, а не прерывался нечетким даб-степом. Чувствовать Итачи рядом, плечом о плечо, было невыносимой пыткой; как и слышать его отвратительный голос через один неработающий наушник. Мы сидели на заднем сидении. Хотелось толкнуть его, чтобы он не смел меня касаться, но теснота машины не позволяла. Увы. Он жался ко мне ближе, пытаясь незаметно срастись. Но я не дурак. И видел, что он делал это специально. Нарочно. Мерзко. Но я молчал всю дорогу, попытавшись отодвинуться каждый раз подальше, хотя бы мысленно. Мои родители были из тех людей кого называли культурно приемлемыми: рестораны, театры, выставки входили в наш еженедельный досуг; поэтому я был не особо удивлен, когда в поле зрения попала броская, большая арка театра. Я был готов слушать очередного «Моцарта». Не могу ни сказать, что это вдохновляло меня. Мне нравилась классическая музыка. Я занимался год на чертовом рояле, хоть и ненавидел его всеми фибрами души, но это единственное в чем я был хорош. Единственное, что не мог забрать у меня Итачи… Я всегда уступал этому ублюдку. Он был, казалось, идеален во всем, за что бы не взялся. Учеба — отлично, кулинария — отлично, работа — отлично, но музыка… Ха, тут он мне значительно проигрывал. Думал я тогда… В один миг резко вскинув брови, задышав сильнее, сжимая подлокотники кресла с бархатно красной тканью. Увидев, кто именно подходит к роялю на сцене. Этот чертов концерт, был посвящён ему… Ненависть захлестнула, от злости трясло, от его невероятно идеальной игры — выворачивало. От проникновенных слез матери и напыщенной гордости отца, хотелось убежать с первого ряда, догадавшись за долю секунды, что этот подонок специально выделил первые места, смотря всю игру на меня впритык. Глаза в глаза. Я задыхался от ярости, сглатывая очередную горькую слюну, почти кусая губы, смотря в черные глаза, что смотрели на меня с высоты сцены, всхлипывая от ели заметной улыбки, что возвращала меня в реальность, тихо шепча: «Ничтожество!» Хотелось убежать от оваций, которые будут преследовать меня до конца дней. Но убежал я лишь в свою комнату, когда брат положил руку мне на плечи, пытаясь развернуть к себе, но я не поддался. Не среагировал на томный голос и вопрос, который он задал будто проверяя меня на прочность. — Я хорошо сыграл? Он делал это — специально. Прекрасно зная, что хорошо, не найдя лишней вазы в доме под дурацкие цветы. Я не смотрел ему в глаза больше. Обида душила, обвивая мой внутренний гнев тесными объятьями. «Хорошо». Он и сам это знал. Но, ублюдку нужно было лишний раз удостовериться, и задать риторический вопрос, что он и в этом теперь — самый лучший. После того гребаного дня, я удалил всю классическую музыку на телефоне, что стала мне мерзкой в один момент. К роялю я больше не прикоснулся. Видя как я холодно отношусь к данному инструменту, сам Итачи больше не садился за игру. Я отследил это по скопленной пыли на поверхности. Но, этого было не достаточно, чтобы добить меня. Выродок ждал чем отличиться еще, спрашивал чем я интересуюсь, что нравится мне на данный момент, но я молчал. Ничего не интересовало меня больше чем музыка, которую я благополучно бросил благодаря ему… Лишь однажды я допустил ошибку, проболтавшись за семейным ужином о том, что не против был бы иметь большую машину в будущем. Машину, что так манила меня своими габаритами и черной матовой поверхностью, переплетаясь с гладкой тонировкой стекол. Черный «Land Cruiser Prado» стал моей новой мечтой совершеннолетия, я грезил им, подобно ненормальному. Хотел чувствовать скорость, рев мотора, гладкость руля. Мечта, что вновь пробудилась во мне, погасла в одночасье, как только спустя какую то дурацкую неделю Итачи позвал меня на крыльцо нашего двухэтажного дома. Сияя от восторга, вздыхая и подначивая, что у него есть сюрприз. Будучи мальчишкой, это переключило меня от домашней работы. Заинтригованный, я спуститься вниз по лестнице, вышел на крыльцо. Отец стоял ровно, держа руку на капоте припаркованной матовой тойоте. Она была идеальна! Черная, огромная тачка! Которая, наверняка, стоила кучу денег! Я, ненароком, почувствовал запах ветра с опущенных стекол первого сиденья: как машина плавно едет со скоростью 200 километров по прямой трассе, залетая на встречку. Азарт забурлил в крови. Я, улыбнувшись во все зубы, был неимоверно поражен, что отец купил машину, невзирая на то, что предпочитает гибриды. Но, несмотря на мое восхищение новым объектом, отец лишь кивнул в сторону брата, что неподвижно и пафосно стоял у кольцевой колонны, улыбаясь краем губ. Отец восторженно, с напыщенной гордостью сообщил, что машина принадлежит брату. В один момент, объект МОИХ мечтаний превратился в грязный мусор, коих подобно на свалке. Я никогда не ругался, но в тот момент мне хотелось закричать благим матом, смотря как ветер колышет его черный аккуратный хвост, как непринужденно Итачи смотрит на свою новую «игрушку», как сильные руки крестом лежат на груди. Я перевел взгляд на отца, расплывчато смотря как он садиться в машину. Глаза пропитывались серой густотой непрошенных слез. Я был в смятении, чувствуя как брат подходит ближе. И наклонившись к самому уху, непринуждённо спросил: — Хочешь прокатиться сегодня со мной вечером? Не отрицаю, соблазн был высок. Но понимание, что я буду один, в одной машине, рядом с Итачи, который скорее всего откроет позже бутылку шампанского, в честь своей неимоверной победы. Ответ тут же отпал сам собой. Развернувшись на пятках, я вздернул нос и ушел в комнату. Позже, давя тяжелые всхлипы в подушку, разрывая несчастную по кускам от ненависти. Это не справедливо! Я ненавидел его всеми фибрами, каждой живой клеточкой. Я ненавидел в нем все. От вылизанной внешности, от которой меня тошнит. Я хотел вырвать с корнем его длинные волосы, собранные в низкий хвост. Мечтал толкнуть каждый раз, когда он вставал рядом, превышая меня в мускулатуре и в росте, будто показывая таким образом, что я ему не ровня и никогда не буду. Ненавидел каждое утро, сталкиваясь с ним на кухне за приготовлением мне завтрака в школу. Родители работали в ночную смену, поэтому ему приходилось это делать. Ненавидел и его вопросы, разрывающие утреннюю тишину. С появлением машины его новый, каждодневный вопрос стал бесить меня еще больше. — Хочешь я подвезу тебя? Нам по пути. Меня трясло от ярости… Но, я не поддавался искушению ударить его прямо сейчас, молча ел приготовленный «любимым братом» завтрак полностью игнорируя его вопросы и предложения. — Когда ты съедешь? Я впервые заговорил с ним первым. Мой вопрос застал брата врасплох, я видел это по тому, как быстро забегали его глаза по кухне. Итачи — двадцать четыре, у него была стабильная работа, стабильный доход, который позволял ему снять квартиру. Да черт возьми, даже та самая тачка! Но он почему-то все еще жил с родителями и младшим братом, казалось, не думая о будущем. Часики тикают, намекая, что пора бы уже остепенится и жить самостоятельно. На мой вопрос он лишь отмахнулся, все так же отвратительно, фирменно мне улыбаясь, произнес: — Я не планирую никуда съезжать, мне хорошо с родителями и с тобой… Его ответ как острие ножа сильно врезавшись в грудь, лезвием по моей душе и новой очередной головной болью. Он был моим проклятьем. Мельтешил, словно призрак, который будоражит каждый день, не желая покидать место захоронения. Я стал ненавидеть его еще больше… Все стало казаться чертовым адом! Итачи не давал мне покоя ни в школе, не дома. Он приковывал каждое внимание к себе. Я стал неосознанно думать о нем каждый день. Все мои мысли были погружены в то, как его превзойти. Днем, я игнорировал его пытливые взгляды, а вечером делал вид, будто не слышу, как он подходит к своей комнате, что находилась за стенку от моей; на секунду останавливаясь перед моей дверью. С целью сказать мне что-то… Неважно что! Я бы все равно не открыл. Я — прикованный мыслями к парте, словно цепями, не заметил стоящую рядом одноклассницу, чьи волосы были выкрашены в грязно розовый цвет. Она молча, поджав губы, протянула мне синюю фенечку. Мимолетно, скрыв свой красный румянец, быстро спросив, словно заученной фразой: — «не хотел бы я, сходить в кино сегодня?». Я, усмехнувшись, на долю секунду, но принял данный подарок. Хотел было отказать, но вполне разумная мысль обдала своим едким хохотом мой рассудок. Девушка! Свидание! Точно! Вот оно! Я вновь воодушевился, понял, что может быть у меня, и чего нет у Итачи. Девушка! Я улыбнувшись как можно шире принял предложение, нацепив эту синюю ленту, сделанную неумелыми руками, себе на запястье. С полным (или нет) удовлетворением, сообщил свой номер телефона, договорился встретится с одноклассницей в семь вечера. Не помня даже ее имя, и имя ее подруг, что раскрыв глаза от ужаса или шока, хлопали своими длинными ресницами, закрывая ненавистный моим ушам, поросячий визг.