Запах одуванчиков

      Проснуться, как в молочно-кисельной юности, от звуков гитары и двух сливающихся в унисон голосов, уловить ноздрями запах свежих кленовых вафель... Саввин дом крайне редко полнился ароматом стряпни с пылу, с жару, и столь же редко они виделись с братом. Вафельницу тоже подарил Вахтанг, а Савва ни разу её так и не использовал, даже не распаковал, вроде. Яхонтов полежал с открытыми глазами, прислушиваясь к музыке и стуку черпака о миску. Как, оказывается, просто вернуться в прошлое! Ваха готовит, папа играет музыку. Сёстры собираются в школу, а мама, по обыкновению, хер знает где... «Что поменялось от её отсутствия? — Савва задумчиво осмотрел побитую раму дедова портрета. — Ничего. И ей нет веры. Такая из-под любой гробовой крышки выползет». — Дед глядел с привычным надменным порицанием. — Ну что тебе не так? — проворчал Савва, понимая ненормальность дискуссии с картиной. — Починю я тебе раму, позвоню сегодня багетчикам. — И, вздохнув, прибавил насчёт матери: — Можно подумать, ты её прям обожал! Сам хотел, чтобы она родила меня и сдохла. Ну вот, сбылось, наслаждайся! И в башню я вынужден ехать, и «ГосЗапару» твою вытянем! Я ж Яхонтов! Глава рода, ять...»       Странно, что коты поутру не пришли ласкаться, но Савва догадался — они накормлены добрым жаворонком-папой. Яхонтов прочесал спутанные кудри, кряхтя, слез с кровати и обыскался любимого халата. В комнате его не обнаружилось, пришлось накрутить вокруг себя простыню. Но кто похитил одёжку, вычислить не представляло затруднений. В детстве Ваха отжимал буквально всё, и с той поры мало что поменялось. Ничего личного, даже морды и дня рождения! — Из-за дальних морей, из-за граней добра и зла он пришёл в этот город, окутан вечерней мглой. И одежда его была, как песок, бела. Он принёс людям золото и тепло. «Эх, Ваха, Ваха! Нашёл, что спеть!» — посетовал Савва, выплетаясь из спальни и уже оттуда примечая свой парчовый халат на дюжей спине брата. Папа сидел с гитарой и звучным, моложавым тенором выводил второй куплет. Увидел сына, чинно, как пристало эрси, махнул головой. — А на первую ночь с неба грянул гром. На второй же день дождь упал стеной. И она поняла, что никто кругом не удержится, не посмеет сказать «постой».       Разве кто посмееет остановить намерение Яхонтова, убеждённого в своей правоте? Савва подошёл к Вахе сзади и водрузил тому подбородок на плечо. Брат полуобернулся, грустно заулыбался. Редкие встречи заставляли Савву всякий раз изумляться близнецу: такая же точно животина, ростом, шириной, волосом, с той же Малютиной межбровной складкой, наетыми щеками, крупными руками и озорными глазами в цвет пронизанного солнцем коньяка. И вместе с тем, совершенно другой. Орёл! — Как пахнет, бро. Фантастика. — Тебя порадовать, э! — Ваха перекинул руку, обнял Савву за бок и перевернул вафлю правой. — Зачем я тебе рецепты слал? Это легко! Мог бы сам себе сделать! — Ваха, Ваха, — усовестил близнеца Савва. — Где ты видывал, чтобы Яхонтовы хоть что сами себе делали?       Он засмеялся. Тем же смехом. Именитый стормер, весь в Малюту внешне, даже более, чем Савва, и в породу Арцивадзе внутри. Добрый, светлый колдун, оставивший карьеру на пике, чтобы заниматься любимым делом и стремительно растущей семьёй. Тренер молодых дзергинских кари в боях смерчами и кормилец всего Цухрави. На изучающий взгляд брата Ваха подмигнул по-доброму, заправил вафельницу и затянул свою партию песни: — А на третий день толпа замкнула кольцо. Всё плотнее людской любви ослеплённый круг. И она отворачивала лицо в час, когда он кормил их золотом с рук. «Чёрный дрозд, чёрный дрозд, отведёшь ли беду?»       Савва крепче стиснул брата. Нет, ему не понять, далёк он от большой игры, и в том его счастье. А Савва сегодня сделает, что должен. Накормит мир золотом до отвала, но не из личного мотива, а потому, что это часть договора. Динька был всего-навсего предлогом. Двадцать лет назад Савва обещал вернуть всё отобранное людьми золото Чернобогу. Дал слово Яхонтова за трепетный огонёк свечи да крохотный золотой самородок на цепочке, и посему... Отступление невозможно. Рассказать правду — тоже, мать бы этого не поняла. Но матери нет. «ГосЗапара» ныне Саввина. Только его. — Э, удавишь! — Прости, Вах. — Он отпустил близнеца и прислушался. — Пап, а Лялька что, дома не ночевала?       Папа проиграл припев песни на струнах и поджал коричневые губы. — Улетела к друзьям с Шабаша. — Не поговорили? — напрягся Савва. — Поговорили, — сдержанно ответил Илья, и это добавило Яхонтову огорчения. Папа битый год не мог наладить с малой контакт. А та не желала примерять на себя образ качурской шаманки. Ей по нутру была столичная жизнь, тусовки и вписки — молодость и желание жить ярко преобладали над ответственностью за Северную Землю. И Савва её ой как понимал. Не вовремя мать сгинула, но когда бы это было вовремя?       Савва глянул на часы «Гермеса». Пора выдвигаться в аэропорт. Ради ответственного совещания в невгородской башне он отменил тренировку у Берзарина. Повертит «над заливом», как любила говорить в таких случаях мама. — Седрик, старина, — папа отложил гитару и поймал кота. — Хорошо выглядишь! Я, если честно, отдавал тебя — сомневался, что баламут на косточку не пустит, — подначил он Савву. — А ты у него вторую молодость поймал за хвост. — Кот некроманта, чему ж тут удивляться, — пробормотал Яхонтов, принимая в руки тарелки с вафлями и ожидая, пока Ваха наколдуется с сиропом и фруктами. — Можем взять его с собой. — А меня? — Брат глянул с надеждой. — А ты запасной игрок, сам знаешь, — Савва съел с тарелки клубничку. — Тебе светиться нельзя, пригодишься. — Вай мэ!       От мыслей про предстоящее совещание, первое в карьере Саввы — председателя правления концерна «ГосПар» — есть совершенно расхотелось. Но — до́лжно, до́лжно, до́лжно! — Как же у тебя тут тихо, спокойно! Никто не орёт, не носится. — Ваха вытянул его из переживаний и отправил к столу с едой. — У меня дома кавардак. — Не надо было плодить столько детей, — не преминул ткнуть в правду Савва. — Это да, но их уже обратно в мать не засунешь, — брат заставил усмехнуться. — Маленький крикливый уродился, аж мозги сводит под вечер, э! — Такой рёва? — без особого интереса поддержал беседу Савва. — Да нет. Командир растёт, — замялся Ваха и вдруг сказал: — Послушай, брат, ты не помнишь, где в Петрово я оставлял мою детскую доску? Разделочную, э? Хочу повесить дома на крючок на память о первых удачах в кулинарии!       Савва покрылся нервной испариной по всему меху, но напоказ неопределённо дёрнул бровями. — Поищем, как вернусь.