Запах одуванчиков

5 ноября 2066 года, Балясна.       Савва Яхонтов подбрасывал на ладони пулю, и она легонько цокала о перстень. Вроде бы первейшее и разумное решение — бросить Алефа и службу охраны на поиски покусителей, и хорошо, что он сдержал порыв. Пуля оказалась с приветом. Скрытое послание, которое, при извлечении даждями из его хладного трупа могло бы отправить псу под сраку любые старания по объединению маний и подий. Мережка рябила кличем: «За честь, Дараха и Аланию!»       Ловко, ребята, ловко. Естественно, в причастность Дорохова к этой мерзости Савва не верил. Неудачников-убийц выводить на чистую воду — скандал с клеветой перед выборами никому не присрался. Ясно было и шуту, Фатов выкрутится. Поэтому Савва станет бдительнее, пуля отправится к Павлу Константиновичу на предмет полюбоваться подлогом, а Диня Капульцевич — куда подальше. Желательно, без свидания с Яхонтовым, а то, глядишь, и отпустить его не получится. — Надежда, будь добра, позвони в снабжение и скажи, что Капульцевич уволен. Нет, не по статье, сам напишет заяву. Мне на стол.       Больно и правильно. Динька дедов. Не Саввин. Не его психическая болезнь, ошмёток прошлого, впаянный в сознание. Дядька так вообще был не по мальчикам, а судя по россказням матери, именно его дух достался Савве. С плотным наслоением деда, с полным перекрытием личности. Так-то. Но Савва не дед! Яхонтов потёр виски, зарычал.       Нелегко сбрасывать шкуру, пусть и чужую. И теперь уже ясно, что придётся. ...Написать заявление по собственному желанию никак не выходило. Диня комкал листок за листком. И кто придумал, что для этого используется натуральная бумажная бумага! На электронной было бы проще, ан нет... Слёзы лились сбитым вентилем, портя буквы. Мокрые губы шептали, повторяя за ручкой: — Прошу уволить меня по... Мама дарахая. Уволить по...       Если Савва так решил, ладно, ладно. Капульцевич задержал дыхание, и рука перестала дрожать. Дописал текст заявления, поболтал листком по воздуху, чтобы просох, отнёс секретарю и с горьким вздохом глянул на добротную дубовую дверь кабинета Саввы, откуда не доносилось ни звука. «Заслужил увольнение. Сто раз заслужил, а уволили сейчас. Из-за того, что спас. Обидно».       Диня поплёлся собирать вещи, да и какие там были вещи — считай, никакие. Пара носков, спрей от сопель, косметичка, кружка с отбитой ручкой — уронил по неосторожности. Да и всё. Битую душу забрать не удавалось. Она уцепилась за пальмы в оранжерее, где Диня впервые встретился с Саввой, и осталась там. Вросла корнями. Потом позвонила Юлька. — Это правда, что тебя уволили? — Аха... — Я предупреждала, Денис. — Сестрёнка была серьёзней некуда. — Если Савва тебя выгонит, ищи себе другой дом! Ты превысил лимит доверия! Я всю жизнь тебя на ручках носить не намерена. Пока! — Пока, — всхлипнул Диня. «Ищи. Да не буду я искать, — поплыли тягучие мысли. — Тут сгину».       Вот так выйти ногами и пойти из офиса на Дуроскоковском куда глаза глядят казалось неосуществимым. Проще — остаться навсегда, закончить дни свои здесь, стать стенами и запахом документов, превратиться в Саввины приказы и распоряжения, осесть на его большие плечи сверкающими пылинками. Дурная, но годная идея пришла Дине: заховаться в зимнем саду, пока система не включит озонацию в девять — и распасться на миллион микрочастиц. Столь яркий исход отчего-то умиротворял, словно был привычным, некогда испытанным. Рабочий день закончился, как и служба Дини, сотрудники начали разъезжаться по домам, а Капульцевич делал вид, что задерживается. То копался на складе, перебирая ёлочные игрушки, то гонял веретеном. — Я посижу ещё немного, — отмахнулся на вопрос Зоси Викторовны долго ли его особа намеревается тут маячить. — Закончу дела. — Капульцевич, — прогнусила та. — Перед смертью не надышишься. Ты изгнан. Смирись и лети домой. «Нет у меня иного дома», — отмолчался Диня. ...Савва вскользь глянул на Динино заплаканное заявление, оставил росчерк, чуть надорвавший сырую бумагу, и успокоился. Дело сделано. Остаток дня он не мог ничем заниматься, мотался из угла в угол по кабинету и делал вид, что поглощён задачами «ГосПара». Отключил омнифон, сказал Надьке, чтобы всех разворачивала, достал из секретера упаковку мохиканских сигар и курил, как чёрт. Сегодня можно. Главное дотянуть до того времени, как Диня свалит, и дальше станет легче. А с Юлькой объяснится, не открывая всего, да и она должна его понять. Дедовы медные часы на стене пробили восемь, потом стало восемь тридцать. В девять включится озонация и простерилизует офис. И даже мелкие микробы с кожи Капульцевича перестанут напоминать о нём. Савва удостоверился, что народ покинул Дурку, и в коридорах смолкли последние голоса. Вылез из кабинета, добрёл до зимнего сада, где впервые встретился с Диней. Завалился у фонтана и несколько минут до оповещения пялился в бегущие наверх и вниз струи воды. Не слишком похоже на пошновский водопад в месте обрушения железнодорожного моста, но тем не менее. Как же он сказал ему, двадцать лет назад, Чернобог? В холод, в горах Мохики, вместе с яркой свечой, вспыхнувшей в подвижных пальцах? «Потоки воды не в силах погасить любовь, и утопить её тоже нельзя».       Приглушённые вздохи привлекли внимание Яхонтова. Якобы всхлипы, шмыгание носом. Он насторожился, напряг мережку привычным движением разума. Нет, быть не может. — Я-я-ять, — Савва стремительно поднялся с массажного кресла и отодвинул заметно обросший фикус Бенджамина в синем горшке. — Денис Алексеевич! Какого хуя!       Диня сидел на полу за кадками, прикрытый широкой листвой. При виде Саввы он обречённо спрятал лицо в колени и крепче обхватил себя руками. — Что за выходки! Я же велел тебе убираться отсюда домой! Капульцевич, не поднимая головы, помотал ею по коленям. — Что значит — «нет»! — поджилки у Саввы тряслись от волнения, но он обратил слабость в ярость. Схватил Диню за руку и вздёрнул с пола. Тот упрямо вывернулся, сверкнул разными глазами и горячечно шепнул: — Без вас мне жизнь не мила. Пусть озон развеет, раз я вам, — он сделал нажим на это клятое «вам», — не нужен. — Динька, ты охерел? — Савва поймал его вновь, уже за оба плеча, — что за мысли? Ну? Себя не жалко? Тебе девятнадцать. — И шо? — Диня глянул долго, в упор, обличающе, хуже выстрела, ять! — Вы моя бездна. «Ну и чей он ещё, — внезапно стукнулся в мозг тот самый глубокий голос, что и двадцать лет назад, — кроме, как твой?»       И стена, возведённая до солнца, рухнула в единый миг. — Так. — Савва, не отпуская, поволок Диню из зимнего сада. — Во-первых, местный озон тебя не развеет, не жди. Максимум обчешешься. Во-вторых, нехер тебе тут делать на полу после болезни! Юлька тебя не потеряла? — Она сказала, чтоб я катился на все четыре стороны... — Окей. Тогда, в-третьих, — Савве в голову ударил кураж, и, хоть он задним умом понимал, к чему катится со скоростью маха, но выдал это Дине вслух, — айда ко мне. С ночёвкой.       Смешно сказать, они так и застыли в коридоре. Прижатый к стене Диня, неотрывно, во все глаза глядящий на Яхонтова, и Савва, вцепившийся в узкие плечи скоморошка, как раненый в костыли. — А? А як же увольнение? — Внимание, включение озонации через пятнадцать минут. — Динь. Не буди во мне чёрта, соглашайся. А там посмотрим. Вдруг ты мне полы помоешь, я и подобрею. Как тебе кажется? — Я, — Капульцевич сморгнул запоздавшие слёзки и расцвёл. — Я умею. Я вам всю ночь полы буду мыть! Знаете, как утром заблестят?