Запах одуванчиков

6 ноября 2066 года, Балясна.       Поспать так и не удалось. Ближе к двум часам ночи объявилась Бляха-Муха. Yulkevich: Бейб, привет. Странный вопрос, ты не знаешь, где Диня? MiniMal666: странный не то слово. Ответ тоже будет странный. У меня. Yulkevich: позвоню?       Савва не хотел будить Диню, потому деликатно высвободился из-под его руки и пробрался в оттаявшую гостиную. — Я вспылила, — призналась Бля. — А теперь места себе не нахожу. Ты верно поступил, давно пора его уволить за его выкрутасы... — Я его не уволю. Завтра на работу выйдет, как миленький, — Савва запахнул халат и поёжился. Не от холода, от решимости. — В смысле? Я что-то недопонимаю? Бейб? — Бляха явно напряглась. — Он у тебя там что делает? — Спит, не бесись, — нехотя ответил Яхонтов. Подруга совершила долгий выдох в трубку и якобы примолкла, только Савва чётко слышал брань, произнесённую одними губами. — Зачем он тебе? Диня и так много пережил и, — ещё одно усилие, — он не мальчик для утех. И его к тебе любовь... — Я не стал бы искать утеху с твоим братом, — резко осадил Савва. И прибавил куда искреннее — раз уж так всё идёт, Бля имеет право знать: — Я люблю Диню, Юлька. — Чего? — пискнула она и то ли засмеялась, то ли закашлялась. — Я за всю жизнь пока тебя знаю, ни разу от тебя не слышала слова «люблю»! — Так послушай. Нравится? До неё, видимо, дошло, что он серьёзно. Савва услышал мягкий вздох. — Бейби. Вы же такие разные. — Сердцу не прикажешь. — Я так и знала, что однажды тебя пленит мальчишка. — Лучший мальчишка на свете, слово Яхонтова. — Минимэл, — сказала она тогда с пониманием. — Твой никнейм. Можно было догадаться и сразу, кого Динька звал Мэлом. И кем, возможно, был в прошлой жизни. — Савва ответил вздохом. — Я надеюсь, вам хватит сил не поубивать друг друга в процессе развития отношений. Можешь считать это моим благословением, потому, что родители его не дадут. — Бляха-Муха иной раз умела строить из себя Александру Малютичну — не отличить. И Савва, распознав это, улыбнулся в омнифон. — Я тоже надеюсь. Спасибо, подруженька.       Он отключился и замечтался, сидя на хаммере, вспоминая юность. Бляха знала Савву как облупленного и понимала, что тот не стал бы бросаться направо и налево подобными заявлениями. С парнями было куда сложнее, чем с девками. Хотя бы потому, что к парням он и правда лежал душой.       Вспомнился случай в очередном клубе, когда их с Бляхой выгнали из двух других за дебош, и они весело набрели на этот. Савву душил сперматоксикоз, либидо требовало удовлетворения, да и погода в ту ночь не подвела: головокружительный май звал не на сессию, на блядки. Девки тут, в третьем клубе, были — закачаешься! Савва наметил себе план на вечер, Бляха уже к кому-то липла, и тут... Он сидел за барной стойкой, просто пил пиво. С чего — Савва сам не знал, на нём глаз остановился. И всё, и хоть ты тресни. Хорошенький, один, вроде в добром расположении духа. Савва испытал стыдливую нерешительность, которой никогда не выказывал с женщинами. Да, он колебался: и желал этого парня, и боялся отказа. Бляха пихнула его коленом по бедру. — Ять, больно! Ты чего? — смутился Яхонтов. — Нравится? — одним мигом раскусила его мучения Бля. — Подойди, познакомься. — Да ну нахер, — задёргался Савва. — Что я, это самое? — А разве нет? Ты его сожрёшь глазами, или продырявишь. И что в этом такого? Ну пошлёт он тебя. — Ох, ять. Нет. — Савва взмок. — Давай, Бейби, ты же красавчик. Перед тобой сложно устоять даже мальчику. — Она взяла и выпихнула его с высокого табурета. И ничего другого не оставалось. Только идти знакомиться.       Тот парень, разумеется, отбрил Савву. Сказал, что ждёт девушку. Она и правда подоспела через десять минут, но это было не так важно. Важно, что Савва решился на знакомство, и потом долго ходил гордый. А ещё он узнал, что Бляха-Муха его во всём поддержит. Они выросли, остепенились, а уверенность друг в друге осталась. Настолько, что она была готова доверить ему родного брата с кровью Гелиодорского в жилах. Ему, Яхонтову.       ...С утра стало зябко. Диня постонал, поморщился, не зная, куда девать ноги, чтобы согреть их, и внезапно нашёл себя почивавшим на огромной Саввиной кровати. У стоп его сидела Лялька и, посмеиваясь, водила по пяткам пёрышком. По ощущениям — ледянючим! — Ляль! — Диня подтянул на себя одеяло, вспомнив весь прошлый вечер. — А... Хде Савва? — На работе давно. И тебе не мешало бы. Сегодня рабочая суббота, или ты забыл? — Ой! — Диня укатился с кровати. — О-о-ой!       Опять Дурка эта! Суета, косые взгляды, ведь Диню должны были уволить вчера, и не уволили. С чего бы? — читалось в лицах коллег. «Да я и сам, что ли, пойму с чего? — загнанно думал Диня, спеша с папкой в приёмную. — Вчера руки мне мыл, а сегодня — ни ответа, ни привета. А сам в офисе! Только где?»       Папка была пустая. Диня — наполнен желанием выяснить отношения. — Полинка, а Савва Давидович у себя? — Отлучился в соседнее крыло, там через полчаса заседание добытчиков... Диня? Тебя разве не уволили?       Он едва махнул ей пока стремглав мчал в бывшую обитель Александры Малютичны. «Найти его! Нельзя так! Нельзя так со мной!» — шумело в душе негодование.       Поворот, один, другой. Диня нёсся, как почтовый голубь, вестник перемен. Да где её приёмная? В первый раз так легко нашёл... Когда не надо! Где Савва?       Он напоролся на него внезапно. Вылетел из-за угла и чуть не вписался, вовремя затормозив обеими ногами. Савва вздрогнул, но сразу же собрался. — Капульцевич! Вспомнишь солнце, вот и лучик! Доброе утро, Денис Алексеевич. Как настроение? — Отличное! Лучше всех!       Диня уже проинспектировал коридор на предмет мимокрокодилов. Никого. По счастью — никого! Благо, время ещё — девяти нет! Ну, держись... — А что такой грозный вид? — он ещё вздумал скалиться! Самому не догадаться? — Да ничего! — Диня вытер септум кулаком и надвинулся на Яхонтова. Тот отступил. — Я по-твоему, кто? — Кто? — Хто? — Динин голос охрип, и он сам себе казался поехавшим маньяком. — Хто? — Саввины глаза потеплели... Да в пекло их! — Нихто! — Капульцевич оттолкнул Савву за рубашку, так, что тот, смеясь, попятился к стенке. — Держишь меня... Не отпускаешь! Как скотину. Иди сюда, иди отсюда! Иди сюда, иди отсюда! — с каждым словом Диня продолжал толкать Яхонтова, а тот веселился! Веселился, лютый, умножая гнев! — Сколько можно отшивать и звать? Что тебе от меня надо? Зачем ты так со мной? — Диня... — Ховори. — Капульцевич придавил его грудью к стене, между ними затёрлась только эта дурацкая папка. — Шо ты прицепился?       Саввины губы чуть дрогнули, а потом вдруг оказались поверх Дининых. Тёплые, ласковые, волнующие. Обмяли, так, что язык перехватил язык, коротко, властно, приглашающе. Кадык поднялся и опустился, сглатывая смешанную влагу, Савва одарил Диню красноречивым взглядом и шепнул: — Так понятно? — постоял, глядя на остолбеневшего от счастья Капульцевича, оттеснил его в сторону и направился своим путём. Но Диня быстро пришёл в себя. Ураган желания подхватил его и понёс на Савву. Яхонтов не успел обернуться, как на нём уже руками и ногами, как на пилоне для танцев, висел скоморошек. — Н-н-не понятно. — Выдох. Прицел, кудри в горсти. Губами к губам. Одного поцелуя мало, категорически мало. Савве, впечатанному в стену, выбивает из лёгких воздух. Руки под бедрами и шёпот у слухового аппарата: — Что ж ты творишь, у меня заседание через... Ять... — Не дать договорить, снова впиться в эти медовые губы. Чувствовать, как Самум подхватывает и несёт, человеком, не ветром, куда — без разницы. Брякнувший замок кладовки. Темень первые мгновения, потом полумрак. И в нём зрелище того, как с шерстистого, могучего торса долой летит рубашка, и тускло поблёскивают болтики в сосках на судорожно вздымающейся груди. Ладони скользят по бугристым плечам, жаркая кожа щекочет, хочется вжаться в неё пластилином, слепиться, сплестись в единый ком близости. В единое божество. Как Сет и Гор в дахрийских мифах. В Херуифи. — Я люблю тебя! — А я тебя люблю, солнце. — Хочу тебя... — Диня, не отпуская наркотических Саввиных губ, сметает какие-то бумаги, бумаги, вечные бумаги! — и обрушивается с ним на стол. Ремень, один, другой, поиск пуговиц ширинки наощупь и вот оно — в руке ощущается объёмистая твёрдость налитого силой члена. Толстый, сосудистый, готовый, но напор у Дини шкалит так, что сейчас голова взорвётся, и он, помогая Савве завестись ещё больше, сам на предельных оборотах. Нашаривает своим органом щёлку между невозможно лакомых, упругих ягодиц и делает совсем дурное. Савва охает, недоумевая: — Капульцевич... Ты... Ять, ты серьёзно? — Хочу тебя, мочи нет, якой же ты желанный, — не выравнивая дыхания, признаётся Диня и задвигается глубже. Савва прикусывает руку, но ему не больно — Диня чувствует, что он не зажат. Первый раз! Вот так! Ах! С ним. С Саввой! Диня боится, что даст осечку, и потому начинает осторожно двигаться внутри. — О-о-оч-ч-чёрт! Хер с тобой, давай, — хрипит Савва и поворачивается спиной. Так гораздо удобнее. Диня обхватывает его одной рукой под грудь, другой за член и стимулирует — вдруг ему не до конца приятно сзади? — А-а-ах, ять, что ты творишь, а... — Савва сминает бумаги под пальцами и принимает темп. — Капульцевич, ну... — Лю-блю те-бя очень. — Диня летает по широкой амплитуде потому, что практически не в состоянии себя контролировать. На самом деле он уже кончил, кончил в Савву и не хочет признаваться в этом, чтобы тот тоже успел получить удовольствие. Диня продолжает охаживать его надутый молот, пока Яхонтова не начинает колотить оргазм, и между пальцев не сочится Саввино горячее семя. И тогда от осознания этого Диню накрывает собственный экстаз, и он повторно изливается в любимого — уже подгаданно вместе. Савва падает на локти. Диня извлекается и валится рядом на бок. Последние брызги счастья летят, окропляя тьму. Бумага прилипает к коже. Капульцевич дышит, как заново рождённый. Солнечно улыбается, сияя сквозь темноту нагретой близостью комнатки. Савва стряхивает пот ладонью и воровато косится блестящими от удовольствия узкими глазами. Вытягивается на животе. Кладёт подбородок на кулаки. Мечтательно хмыкает. — Интересно, проебал я начало заседания или нет. — Проябал. — Диня, осторожно, как археолог со святыни, убирает с его упрямого лба кудряшку. — Пусць только скажут, шо не проябал.