Запах одуванчиков

— Мал.       Как будто башня рухнула второй раз. Савва зажмурился, расряс пот по простыни, проморгался. Коля глядел на него со спокойной готовностью. Ну точно, так и смотрят, когда собираются перевернуть мир. — Он подо мной так же лежал, как ты сейчас, — не дождавшись хоть слова от Яхонтова, начал выдавать старые тайны Николай Дмитриевич. — А до того п'гилетал, инте'гесовался 'габотой, 'гассп'гашивал, в глаза заглядывал. Хит'гая бестия. — И-и-и, — протянул Савва, — когда это было? — Начиная с двухтысячных, две тысячи десятых. — Коля проскрёб полосатое от шрамов плечо, припоминая. — Где-то, да. Я был зол на Ала, но впустил Мала. Да поди его не впусти, ага. Мозг выест, завалит благами и один х'ген войдёт. Твой дед мог без мыла в любую жопу влезть. — Это точно. — У нас с ним как-то общение легко пе'ге'госло в постель. Я был одинок, б'гошен и озлоблен. — Коля помолчал. — Он тоже. — Ты знал про Гора, — чуть ли не обвинительно сказал Савва. Коля забегал глазами по эрскому узору на покрывале, закопался пятернёй в пеньковые волосы. — Задолго до моего появления на свет. — Чем хо'гоша жизнь отшельника, так это тем, что всем на тебя нас'гать. И мало кто п'гинимает тебя в 'гасчёт. Мал многим делился со мной. Как ты. Ты же тоже уве'ген, что я — могила? А точнее — вечная ме'гзлота. — Честно говоря, да, Коль, — задето согласился Яхонтов. — Всё, что делается за полярным кругом... — ... остаётся за поля'гным к'гугом, — докончил их девиз Коля. — И что дед? — А что дед? Г'гезил заиметь по-настоящему достойного наследника и поносил домочадцев по мате'ги. По его мнению, ни сын, ни дочь не заслуживали называться Яхонтовыми. «Сучье от'годье», так он называл твоих мать и дядю. Жалел ещё. Много жалел о несделанном и сделанном не так. С пе'гесмот'гом догово'га этого, что Злат не позволил ему быть настойчивее. Что Го'г его п'гедал, покончив жизнь самоубийством. Что сына упустил, и Бабогу'говы вы'гастили Влада скотиной, что дочь никчёмное говно от ведьмовской к'гови. Что молодая жена т'гахается нап'гаво и налево, а ему плевать потому, что самого главного не ве'гнёшь. Так себе были его последние годы. — Коля поднялся, набросил мятую простыню на талию и подложил в банную печку дров. Потрогал стоявший в ней чайник. — Тебе подлить го'гячего? — Говори, Коля, не отвлекайся, — в обрат потребовал охваченный интересом Савва. — Что тут скажешь, — Черёмухин по привычке полез в затылок и перепачкал льняные волосы сажей. — Он часто гово'гил, что хотел бы начать жизнь заново. С чистого листа. Табула 'гаса! Если бы Небо дало ему шанс. — «Если ты просишь у Неба милости, и оно глухо к твоим мольбам, — негромко процитировал Савва одно из запомнившихся наставлений деда, — возьми милость у себя самого».       Как по призыву огонь в печи отозвался выбросом искр. Коля сдул с руки горячий пепел и продолжил признаваться: — Он был здесь в декаб'ге. Двадцать пе'гвого. Незадолго до сме'гти. Много пил, много шутил, от секса отказался — его ж пе'гед этим Бе'гза'гинский дух по'гвал. Я почуял неладное, но... Боялся его. Его все боялись. — Черёмухин задёргался, зашмыгал носом. — Настолько, что ст'гашно было п'гедложить помощь. — Понимаю. Дальше, — попросил Савва. — И между делом Мал сп'гавил мне 'габоту. Со стоп'гоцентной п'гедоплатой. В... — Коля постучал кочергой по углям. — ...т'гидцать миллионов. На счёт. 'Газом. Я п'гихуел, слабо сказано. — Что он хотел? — Чем дольше Коля рассказывал, тем плотнее перекручивалось нутро Яхонтова. Узнать о себе нездоровую дичь было боязно, но куда меньше Савва желал продолжать жить в неведении. — Обнулиться, — морально пристрелил его Коля. — С моей помощью. Он оставил мне об'газцы тканей. Живые клетки кожи с левой ладони. И я п'ги нём законсе'гви'говал их в к'гиокаме'ге с огнецветом. — Черёмухин рубил фразы с каждым вздохом, и было видно, как непросто ему даётся признание. Савва слушал, не моргая. — Он взял с меня слово выполнить свою часть сделки. И я поклялся. По-нашему. — Землю ел? Коля кивнул. — Что он сделал, чтобы сох'ганить личность, я не знаю. Его ведь должны были 'гастащить за фокусы. Судя по тебе, — Коля присмотрелся к Савве, — у него в целом получилось. Ты, пожалуй, побуйнее вышел, побо'гзее... — Дальше Коля, про личность я знаю, — перебил его Яхонтов. — После того, как его не стало, твоя мать взяла его дела на себя. И начала ошиваться на Качу'гке. П'гилетала по бизнесу, заодно знакомилась с оленеводами, выясняла, какие у нас п'гоблемы. А у меня п'гоблема была одна, завладеть её мате'гиалом для заклятья. Она с её темпе'гаментом г'гозила в любой момент ст'гахаться с кем-то и залететь. Я не мог этого допустить. Александ'ге Малютичне стоило быть акку'гатнее в особые дни с гигиентическими п'гинадлежностями в отеле «Г'ганд Кагы'ггын» потому, что я пас её, как ценную важенку. — Ты спиздил материну затычку?! — И получил живые ф'гагменты маточного эпителия. — И что ты сделал с её эпителием?! — Ничего к'гиминального. Наст'гоил яйцеклетки на п'гог'гамму самки севе'гного оленя, чтобы они не 'гаспознавали человеческие спе'гмии, как спе'гмии её вида. — Коля, ять! — взревел и возмущением, и восхищением Яхонтов. В то, что излагал старый друг поверить было немыслимо. Если не знать, что Коля никогда не обманывает. — Т'гидцать миллионов, Савва. Т'гидцать миллионов и клятва Малу. — Она не могла залететь не из-за узкой уретры Давида, — проговорил, едва сдерживая прыгающее в груди сердце, Савва. — Все Арцивадзе обзаводились потомством и с узкописками. А они не могли. — Я ждал, — продолжил невероятный рассказ Черёмухин. — И готовился. Пе'геб'гался к Альбе'гту с состоянием в ка'гмане. Сд'гужился с 'геп'годуктологами-даждями на Суха'гке. Благо, обо мне были наслышаны. Я объяснял пе'геезд пе'геменами в личной жизни, но имел и д'гугую цель. Я знал, что однажды понадоблюсь по п'гямому назначению, потому, что и Яхонтовы, и А'гцивадзе по за'гез нуждались в наследниках. И об'гатиться им было больше некуда. После т'гетьей неудачной попытки ЭКО к любому бесоёбу пойдёшь, лишь бы с'гослось. Спасибо даждям, они сами поп'госили меня не афиши'говать участие в п'гоцессе. Да и Александ'га Малютична настояла. Туповатый подия-оленевод смог побо'готь бесплодие Яхонтовой, тогда как столичные ко'гифеи бошки по'гасшибали! — Колины глаза горели бешеным огнём. Его можно было понять: такой аферой впору гордиться! — И только я да сгусток 'габочих клеток Мала знали, в чём подвох. Мал любил «Звёздные войны» и всё сетовал, что 'годился шестого, а не четвё'гтого мая. Я и тут 'гешил ему уд'гужить. П'гог'гамма с'габотала чётко. — До такой степени?! — А как ты думал, — с некоторым бахвальством ответил Черёмухин.       Савва Яхонтов сидел, обхватив свою кудрявую голову руками... Ять. Свою! Свою ли? — Однояйцевые близнецы — уникальный случай среди и небесных, и земных, верно? — Я малость пе'гебо'гщил с за'гядом на фе'гтильность, — сознался Коля. — Хотел убедиться, что эмб'гион точно п'гиживётся после смены п'гог'гаммы на женскую. — А дедовы образцы ты, разумеется, уничтожил? — Как догова'гивались.       Оба колдуна замолчали и то посматривали друг на друга, то отводили глаза. По прошествии довольно долгой паузы Савва усмехнулся. — Короче говоря, нет ни во мне, ни в Вахе и капли крови горцев. Роду Арцивадзе выбирать не пришлось, считай, передали при воплощении силу второму подменышу. Что ж. Можно считать, что тут дед срубил двойную выгоду. Я обошёлся всего в пятнадцать миллионов. — В со'гок пять, — поправил Коля. — Один ты. И в столько же твой б'гат. Мне ещё Александ'га Малютична с лихвой отстегнула. Да что вспоминать. Альбе'гт всё п'гомотал. — Долго ли, умеючи, — потух Савва. — Спасибо, что за жизнь, не за год, — с сожалением сказал Коля. — Зато пожили с ним на ши'гокую ногу. — Когда он вспоминал покойного возлюбленного, всякий раз грустнел. Кивнул понурому Яхонтову среди цветных подушек. — Но я не жалею. Оно того стоило, даже без денег. Я пода'гил тебе жизнь, а ты... П'гилетел в мою одинокую. Нашёл меня! Сам нашёл, сам заб'гал себе. И не б'госил. 'Гади тебя я бы повто'гил это 'газ сто. Клянусь, Савка, сок'говище ты моё. — Коля вернулся к нему в кровать, улыбнулся с чувством выполненного долга, залюбовался Яхонтовым снова, как своим лучшим творением. «Хотя», — поправил себя Савва, — «почему как?» — Ты, это, Коль, — промолвил он одурело. — Землю, так и быть, можешь не жрать. — А что насчёт тушёнки, к'гасота нес'гавненная? — Черёмухин потёрся о его лоб лбом и, видно, старался загладить шок от поведанного. — С ка'гтошечкой, с г'гибочками? — Это годится, — вздохнул Савва.       Он провёл с ним вечер и ночь, стараясь держаться как ни в чём ни бывало. Коля заигрывал, шутил свои незамысловатые шутейки, Савва смеялся. Нет, нельзя менять планов, несмотря на обстоятельства. Тем более, случившиеся тридцать пять лет назад. Он останется с Колей на два дня, как и обещал. А потом отправится в компании эрских камов охотиться на заказных духов. Арвиниканские приятели пожелали приобрести «rodin-vendigo» — северосвирьского лихолеса, и Савва вызвался добыть его по старой памяти. Да и чтобы из формы не выйти. Это всё потом. Коля умиротворённо сопел рядом, и высвободить руку из его захвата, не разбудив, было непросто. Савва аккуратно, стараясь не скрипнуть кроватью, поднялся, вдел ступни в боты, обмотался пледом с печи. Нашарил в кармане термоскафа вожделенную пачку сигарет и зажигалку. Приоткрыл дверь и выскользнул наружу.       Над северным посёлком от горизонта до горизонта разливалось сияние небесных огней. Снующие по чёрному бархату разноцветные линии теперь казались метаниями развеянных мертвецов. С трудом прикуренная сигарета очень скоро упала огоньком вниз в налетевший за ночь снег. Савва Яхонтов, не в силах держать эмоции, опустился рядом на колени в заметённом закутке за Колиной поленницей. Плотно прикрыл себе рот рукой, чтобы не исторгнуть стона. Зажмурился, затрясся в немой безысходности, слёзы потоком побежали из его карих глаз. Мысли о том, что ему не удастся изменить злую судьбу, что с таким багажом он ничего не сможет и обязательно провалится, а то и погибнет, повисли на будущем бледными гроздьями страха. Весь пройденный путь, все старания виделись напрасным копошением в болотной топи. Перед тем, как бездна затянет с головой и не даст шанса всплыть. — Ять, — сдавленно шептал неукротимый стрибог, моля, чтобы его никто не застал в таком раздрае. — Ять.       Загрёб обеими руками снега побольше и как следует втёр себе в маковку — нехер выть, это не поможет.