Запах одуванчиков

18 ноября 2066 года, Балясна. — Савва Давидович, съёмка рекламы назначена на четыре. «Давидович... Какой я, ять, тебе Давидович?» — Спасибо, Надежда. Автолёт на два тридцать, скажи Ваське. — Будет сделано.       Савва провёл непривычной, правой ладонью по затылку. Волосы у него отрастали быстро. Надо бы подстричься, да вот только он всю сознательную жизнь привык доверять это дело ножницам Бусинки, а теперь что? Сестра с ним поссорилась. Мало того, что прокляла, так ещё и не разговаривала. «Ну не будет «юса малого», вышиванок этих не будет, что с того? Обойдусь, — думал Савва устало. Тряхнул замотанной бинтом кистью. Раненная в схватке с качурским лихолесом рука противно стреляла и была горячей. — М-да. За что боролись, на то и напоролись. Хоть спину не свернул опять, и то хлеб. Надо бы показаться травматологам, но сразу пойдут кривотолки о нездоровье. А сейчас это недопустимо. Врагам понравится. — Савва невесело усмехнулся. — Да что ей сделается, дедовой туше? Одоленью промоем, и хватит с неё. Заживёт помаленьку, сколько раз бывало. Чёрт, как же больно».       Забота о собственном здоровье никогда не была для Саввы приоритетной, а после откровения Коли стала чем-то чуждым и постыдным. Хорошо съездил, ничего не сказать, много интересного о себе узнал, окреп, отдохнул! Но Яхонтов решил, что ему не до этой ерунды, не до травмы, не до ссоры с Владкой, не до чёртова жеманного Дини! Работа, работа. Делай, что должен и... И сдохни дедом! «Сука ты поганая, не мог просто отчалить с пакетом наставлений? «Бесценный потомок, прежде, чем убиться об Берзарина, я хотел бы тебе сообщить важное... У тебя моё тело. И почти целиком дух. И вообще ты — это я. Поздравляю. Живи с этим». Если сможешь, буга-га!» — Вот дерьмо... — проскрипел сквозь зубы Савва Яхонтов, тряся ладонью. — Дерьмо полное. Да что ж такое.       Чувство разбитости не отпускало его, хоть он и дал себе вволю отоспаться после охоты. Именно разбитости, ёмкое слово. Как будто тебя разбили, и ты не можешь собраться заново. Себя уж точно не соберёшь. Повезло матери, что пропала, не узнав, кого родила. И — бедный Ваха. Вот кого было жальче всех, так это его с его привязанностью к роду Арцивадзе. — Да какая разница, — пробормотал Савва, заказав себе чаю, так как его подзнабливало, а аппетита не было с пробуждения. — Назад, в материну вагину пути нет.       Надька постучалась и внесла чаёк с финиками да восточными сладостями. «Славно, — подумал Савва, — подкрепимся, авось, полегчает». — Вот, пожалуйста, Савва Давидович, — какая-то она была сейчас чересчур лукавая. Подала чашку. Савва машинально дотронулся левой и обжёг без того болевшие пальцы. — Ять, Надька, поставь на стол, я выпью! — Возьмите, — настояла секретарша и зазвенела ложечкой по стенкам, размешивая сахар. Стоп. Савва нахмурился. Его Надька никогда не гремела посудой. И что это она так настаивает, как будто эрка и породниться хочет? Он пристально зыркнул на фигуру девушки, и едва-едва в глубине серо-карих глаз ему почудился блик сорочьего, выжидательного взора. Савва отдёрнул потянувшуюся было за чаем правую руку. — Валера!       Псевдо-Надежда вздрогнула и забегала зенками по кабинету. Чашка в её руках превратилась в чеканную пряжку города. — Берзарин, ять! Я не приму Вийство! — гневно обличил Валеру Савва. — Не стыдно притворяться? — А какого гава мне должно быть стыдно? — подбоченился Вий и, топнув собачьей лапой по паласу, стал собой. — Я не мучаю отказом старого больного человека! Это ты стыдись, тебе хотят передать власть, влияние, а ты бегаешь, червяк! — Да мне это сейчас, как собаке пятая нога! — разорался Савва, и на словах про собаку Берзарин фыркнул. — У меня выборы! Валера! — А ты совмести! — Тот тряхнул седой косой, пока настоящая Надька моргала и жмурилась из-за приоткрытой двери. — Да я затрахался совмещать! У меня свой бизнес горит! Спорт! «ГосПар» этот ваш! Оранжерея! Темноводная! Ещё и ты от мамки в наследство достался? Когда мне мою жизнь жить? — А вот про Темноводную попрошу поподробнее! — насел Валера. — Да хер тебе! — огрызнулся Савва, хлопнул в ладоши, чуть не помутнев рассудком от боли, и лёгким мантасом выдул Валеру вон. Ставни захлопнулись, но прежде Савва услышал в свой адрес удаляющееся: — Я всё равно тебе её втюхаю, хошь не хошь! — О-о-ох, ять! — Яхонтов, обессиленный, присел на край стола. Вылупился на секретаршу и прикрикнул: — Какого хера ты вафлишь, и тут шляются посторонние? — А разве Валерий Николаевич посторо... — попыталась оправдаться та. — И где мой чай?! — да, состояние у Саввы было далеко от здорового.       Но день прошёл в хлопотах. Он слетал на съёмки и, закинувшись рутом, отработал как надо. Новая реклама гастерских скафов, разработанных совместно с Саввой компанией Jeto. Модель Jeto Samum, названная в честь Яхонтова, в которой он вознамерился побить рекорд скорости махом в Эллинии в августе. Отложить нельзя было никак. Отличный костюм. Куда лучше и оригинальнее спортсмена внутри. После студии Яхонтов должен был вернуться в офис, а вечером на тренировку к Валере. И чем больше он думал про Берзарина, тем явственнее чуял, что вместо гирь на лодыжки ему вручат башни Кремля. Валера, когда втемяшивал себе идею, становился одержим. Савва вышел со съёмок, присматриваясь к каждому углу на улице, к темнеющим над грязью мусоркам и безлистным кустам. Занёс ногу в автолёт. — Куда летим, шеф? — спросил Вася. — В офис, — успокоился Савва. — Ага, хорошо. — Водитель повернулся, пошарил в бардачке и протянул назад руку: — Мож'т жвачку?       Но в салоне «Ягуара» уже никого не было. Пассажир свинтил через приоткрытое стекло. — Гав твою мать, — вслух сказал Вий и, оставив машину на парковке подбегающему Василию, устремился за беглецом.       ...Настя Петровна кормила птиц в Берзаринском парке, когда ей под длинное стёганое пальто нежно-персикового цвета нырнул воробушек. — Блин! Ащеул, огульник! Проваливай! — затопала она дутиками. «Петровна, ять, спаси! — брякнулся Савва ей в мережку. — Вий гонит следом, хочет пряжку отдать! Сил нет». — Совсем мой дед поехамши. — Настя тут же поправила пальто, приосанилась с посохом и, когда жухлая дубовая листва поднялась от ветра, степенно встретила налетевшего супруга. Валера развихрился на четвереньках, принюхался. — Фу-фу! Яхонтов был здесь, картошка? Отвечай! — Ты чë мне ветки ломаешь, псина сутулая? — Савва у груди Столетовой замер, стараясь даже сердце заставить не тарабанить так сильно, или хотя бы в унисон с Настиным. — Ты мне тут не это! Женские штучки свои брось! — Валера, кажется, обнюхивал Настю. — Где Савун? — На работе, наверное, где ж ещё? — Настя играла возмущение. — Не каждому же посреди дня порхать с цветка на цветок, кому и мёд добывать! — Я те покажу мёд. — Вий то приближался, то удалялся. — Вот гавдюк! — А чё случилось, муженёк? — как ни в чём ни бывало спросила Настя. — Да ничё. — Валерин грубый голос удалился, завыл ветром. — Нет, ты скажи, чë надо, может, вместе поищем? — Иди в жопу, — прогудел ответом Виев поток. Петровна подождала, подождала, потом осторожно проронила: «Сам ты знаешь кто?» — видимо, послать мужа в жопу ей как ведьме не улыбалось. Заглянула синими глазами за воротник на пригревшегося воробушка и выпустила его на волю. Савва перекинулся через крыло и отряхнул костюм. — От души, Петровна, спасибо! — Да фигня, — ведьма поправила золотистую, седеющую прядь. — Вот привязался к тебе. Всю жизнь под Сашей ходил, как же, а теперь думает тебе слить правление и балду гонять, чёрт верёвочный. Ни стыда, ни совести. — И не говори. — Яхонтов опёрся о колени. Столетова заметила Саввину повязку. Провела ладонью по его взмокшему лбу и надула щёки. — Недужится? — Пустяки, — отмахнулся Савва. Не ябедничать же на сестру? И про всё прочее помалкивать... — Нет, не пустяки. — Она взяла за больную руку. Всмотрелась васильками глаз в бледное лицо Саввы. — Позвони на работу, дай отбой. Я тобой займусь. — Петровна, не стоит, ей-Небо, — попытался отделаться Савва, но она не отпустила его ладонь. Молча нахмурилась. Савва тоже. Потом ведун не осилил игру в гляделки со старой упёртой ведьмой, ткнул омник и сказал Бляхе, что задержится по делам у Вия. Что, в целом, не было враньём. Да и — к Велесу! Меньше вероятность столкнуться с Капульцевичем. — Так-то лучше, — сказала Настя и прибавила тоном Дорохова: — не нравишься ты мне. — Только сейчас или с двадцать первого года? — слабо отшутился Савва. Она глянула серьёзно и довела его до крошки-автолёта. Миниатюрная «Тесла» подняла их в воздух. — Дома Валера с Ксюшей. Я тебя на старую квартиру в Цветково донесу. Там тебя Вий не найдёт. За котов не боись, дашь ключи, слетаю, покормлю. — Спасибо, — шелестнул с заднего сиденья согнутый в три погибели Савва. — Не любишь врачей, так хоть ведьма-ветеринар тебя полечит. А то загнуться недолго. Папы, жалко, нет в живых, он бы тебя в момент поправил... Дух порвал? — Настя смотрела с тревогой. Савва двинул бровями, соглашаясь. — И чего ты на них охотишься. Живут твари в природе, никому не мешают. — Настя рулила по третьему уровню. — Без них мир беднеет. Пусть бы себе гуляли в местах обитания. — Бизнес. — Савва баюкал руку на груди. — Глупость. И тщеславие.       Оказаться в старой квартире Столетовой было сродни возвращению в детство. Настя часто обрабатывала им с Вахой побитые коленки, а они должны были терпеть и сохранять достоинство Яхонтовых. И сейчас Савва поджимал губы, но выносил перекись на своей ладони. Настя промывала вспухший прокол и вздыхала. — Плохая рана, плохая, а чем, не пойму, — она, не отпуская кисти Яхонтова, прислушалась к себе. — Какая-то грязная. Выглядит чистой, а... На мережке грязь. Сав, давай в больницу? Тревожно мне. — Ни за что, — упёрся он. — Делай там всё, иммунка справится. Слово Яхонтова. — Хозяин-барин. — Она достала из цветастой коробки упаковку таблеток. — Колдовство колдовством, а антибиотик выпей. Только сначала поешь. — Как скажешь, Настя Петровна.       Она обработала ему руку, накормила и дала жаропонижающее, отчего стало немного легче. Уложила в постель. Провела мягкой ладонью по глазам. Как в детстве, когда лечила простудный жар. — Ты замучился. Себя совсем замучил. — Обещаю исправиться. — Да где тебе. Яхонтов. — Ну прости. — А хочешь услышать старую легенду? Не помню, рассказывала я её вам или нет. Про самоцветы. Мне что-то подсказывает, что тебе это сейчас нужно. Это поможет. Не знаю чем. Чутьё! — Она обращалась с ним, как с малышом. — Как же, помню, — сонно ответил Савва. — Хорошее сказание, нам в детстве нравилось. Но ты всё равно расскажи по новой.       Настя Петровна повела неторопливый рассказ, убаюкивая, и Савва внимал её сильному голосу, бегущему ручьём через лесные порожки: — Давным-давно, до того, как седые льды сковали качурскую землю и родился первый колдун, взявший жертвой собственную мать, богиня судьбы Мокошь плакала горючими слезами по ушедшему супругу-Перуну, и слёзы её превратились в самоцветные камни. Вздумала она прельстить ими род человеческий, дабы создать себе верных. Пока Мать-Земля, обруганная и обобранная, неистовствовала, грозя мщением, Судьба разложила перед смертными богатства. Видя, как засияли глаза у многих, она провозгласила: «Перун, мой Небесный супруг, почил навеки, дети! Могущество его разделено, на наши становища, на ваши рода движется воинство нечестивой Земли! Они хотят прибрать вас, загнобить и изничтожить, и одна покорность Судьбе способна оттеснить их армии! Вот камни — камни Нового Закона, камни силы! Кто-то из вас отказался от них, не желая принимать удар. — Мокошь имела в виду ютившийся в сторонке простой люд. — Быть по сему! Больше могущества достанется смелым! И более всего — самому смелому! Кто решится стать первенцем новой силы? Имена же ваши будут по тем сокровищам, кои выберете».       Заговорили смелые и сомневающиеся, закумекали. Камней было немного, но земных полчищ — тьмы. И тогда выступил один достойный, рослый и стройный, оглядел камни, разложенные перед ним, указал перстом на один, прозрачный, как слеза, и сказал: «А это что за камень, мать-Мокошь?» «Это алмаз, или безар, сын мой, — ответствовала богиня. — Бери его и стань первым».       Но смятение проступило в остром лике смелого, отступил он с пальцем у рта и сказал: «Взял бы, да не по мне этот камень... Погоди. Я принесу свой!»       Тогда вырвался вперёд другой муж, облачённый в медвежью шкуру и схватил с подола Мокоши синий, как море, самоцвет. «Беру этот! Смерть земной погани!» «Первым будешь! — возрадовалась Судьба. — Любимым сыном! От чьей сути ты?» (Савва напрягся, так как эти слова в сказании зазвучали из уст Столетовой впервые). «Стрибога». «Как имя твоё?» «Увага Баженович». «Отвагой тебе стать с сего дня, а прозвание твоё — Яхонт!» «Быть по сему!» — склонился перед Судьбой колдун.       Видя готовность первого, и прочие рода потянулись за колдовской силой. Камни были розданы ранее, чем окончился поток стремящихся, и после Стрибогов силу обрели Велесы, Дажди, Семарглы, получая имена не от сокровищ, а от вещей и проявлений. Лишь один всё не появлялся, и Мокошь было возжелала завершить собор, да ворвался бесноватый к ней и возвестил: «Нашёл я камень по себе, матушка! Из чрева скотного изъял!»       А Мокошь будь хитра, ему припасла силушки в подоле. Хоть и бешеный, а верный и ярый. Так и появились на свете Берзарины, а камень из чрева стал именоваться так же, как и алмаз. «Увага. Отвага... Вот оно что. Эх, Валера, — уплывая сознанием в тяжёлый сон, успел подумать Савва. — Ничего в тебе не меняется. Как и во мне...»