Запах одуванчиков

26 ноября 2066 года, Балясна.       Первое, что он узнал — больничный потолок. Во всём колдовском корпусе потолок выглядел одинаково на протяжении многих лет. Незамысловатый узор плит: ладинец-колядник, ладинец-колядник, как будто специально, чтобы можно было прийти в себя и без труда догадаться: ты в надёжных руках. В детстве Савва, пока лежал здесь с травмой ягодицы успел сосчитать их в палате: триста два ладинца и триста один колядник. Ещё возмущался — как так, получается, ведьмы в приоритете? Забавно. Он отвёл взгляд в сторону от этого извечного потолка. Что-то маячило вблизи. Присмотрелся. С изголовья постели склонила к нему деревянный венчик кубышка. Посох Лесных тут. Кто его притащил? Грудь, залепленная пластырем, качалась под знакомой спутницей-рубахой с синим узором Эрика Картмана. Капюшон оказался надет на голову. Какая любезность.       Яхонтов пошевелился, вспомнив одну из важных вещей, загаданных в бреду. Скосил глаза на систему подачи кислорода — и не увидел её. Какая досада! Доказательство, что к нему в полуяви приходила мать, уехало вместе с его медикаментозной комой. Канюли в горле не было. Дышал он сам и довольно сносно. Попробовал двинуть левой рукой, как оказалось, наполовину онемевшей. Попытка поднять правую заставила Яхонтова обнаружить, что на ней устроилась спать русая головёшка. Сердце вновь потянуло, но ликующей, трепетной болью. — Неужель ты со мной, верю и не верю, — прошептал Савва, осторожно убирая ладонь из-под пригретой щеки Гора. Или Ясена? Как же... Он опустил пятерню сверху на пушистые волосы не природного оттенка и принялся возвращать мозги в рабочий режим. Да что ж такое, чёртов наркоз. Имя его вспомнить! Не может же он быть Гаврилой... — А? — Гор от поглаживания проснулся, проморгался несмышлёно и вдруг увидел Саввины весёлые глаза. — Саввочка! Давидович!       Живой Гор. Его незабвенный, неповторимый Гор из плоти и крови. Единственный, кто был способен дать покой и волнение сердцу Яхонтова. Заставить его вот так ныть и замирать от счастья. Он снова с ним, а значит, любые муки не напрасны. — Привет, солнце, — прошелестел Савва, смотря во все глаза на это чудо наяву. — Привет. Привет, — Гор потянулся, обжал руками его голову, пригладил, приласкал. — Не хорячий. Тёпленький. — Осенил поцелуем сначала лоб, потом губы. Савва как мог ответил на нежность, и когда Гаврила отпустил, вновь залюбовался им, свежим, сияющим. Не отвести глаз. Какой же молодой, совсем мальчишка! Гор из прошлого был старше, про Ясена уж и говорить нечего. Но всё же он. Главная любовь Яхонтова. Его откуп и спасение. — Гор. — Хде? — прянул, огляделся. Потешный. Славный. — Саввочка Давидович, что? «Да как же его зовут? Меня-то Савва, я помню». — Солнце, ты давно здесь? Со мной. — Да как ты заболел, я тут прописался! — принялся он лопотать. — Дорохов, и тот ховорил: «Диня, иди домой!» а як я уеду от... — Он запыхтел, смущённый. — От тебя? Обещал тебе. Слово дал! — Диня, точно ж, — ответил смешком Савва, перекатив по сердечным струнам это замечательное имячко. Гору оно очень подходило. Светлое и звонкое. Молодцы Капульцевичи. — И сколько я тут? — С девятнадцатого. — Динь, я не знаю, как давно было девятнадцатое, — попытался объяснить Яхонтов. — У пятницу! — А сегодня что? — Суббота, — прикинул Диня. Это ввело Савву в замешательство. — Всего сутки? — Какой там, — любимый поправил ему воротник рубахи и подтянул одеяло, — восемь дней, считай. — Восемь... — ужаснулся и спохватился Яхонтов. — Так мне ж на работу надо! — Дёрнулся встать. Перед глазами забегали радужные круги. Тело было неподъёмным, как могильная плита, и не уплыть в беспамятство получилось с трудом. — Динь! А как мои коты? У меня правда пять котов? — Правда! Хорошо! Сытые пыски, — засмеялся тот. — Саввочка, я должен Халатее сказать, шо ты очнулся, она мне велела. Ты подожди, ладно? Я михом! Никуда не убехай! — Ладно. — Лежащий пластом Савва любовался его порывистостью и угловатыми мальчишескими движениями. Диня поскакал на выход из палаты, потом застопорился в дверях, развернулся и подлетел к постели. — Люблю тебя! Мой хороший! — чмокнул в губы, влажно и коротко и побежал по гулкому коридору, только пятки застучали. Савва чувствовал себя абсолютно беспомощным и счастливым. «Расскажу ему всё, — дал он зарок. — Гор имеет право знать о нашем прошлом. А там — простит или нет... — Савва задумался и сморгнул печаль. — Простит. Конечно, простит. Теперь всё хорошо будет. А как иначе? Мы вместе». — Савун, ты только не переживай, — объявил ему днём Вий. За плечами Берзарина хмуро стояли Павел Константинович и папа. — Ты вне опасности. Но летать ты временно! — Валера поднял палец, указывая на значимость этого слова, — не можешь. — В смысле «не могу», куда не могу? — Никуда! — он растопырил грабли. — Поясни за базар, Валера? — Савва был слишком слаб, чтобы сесть, но тем не менее не на шутку испугался этой новости. Ведущая рука онемела на три пальца, потому что воспалением оказался задет какой-то там локтевой нерв, а теперь до кучи вот это заявление! — То есть, теоретически, ты можешь. Сила колдуна осталась с тобой, но, — Берзарин совершил глубочайший вздох века, — не советую применять. Обращение ветром и чарование могут убить тебя. — Ять, да почему, объясните мне? — Видишь ли, — выступил вперёд Дорохов и отогнул ворот Саввиной рубахи, обнажая участок груди. Савва глянул и обомлел. Из-под пластыря разбегались по коже зловещие следы чужеродного воздействия. Не метка колючеплодника, увившего шрамами голень Саввы, не рассасывающиеся синяки от крапивной верёвки, а нечто, скорее похожее на разросшийся ягелевый мох. Или на тонкие зубцы оленьих рогов. — Мы не знаем, кто автор заклятья. И в этом сложность. — Снять его может лишь тот, кто поставил, верно? — прищурился Савва. — Но как вам удалось вернуть меня к жизни? — Мы закольцевали силу колдуна смерти вокруг твоего сердца. Она подавляет чужие чары и не даёт развиться инфекции. — Савва, слыша это, прощупал место с пластырем и действительно обнаружил под кожей гадкие бороздчатые выпуклости. — И... Сколько мне так? — он содрогнулся. — Стойте, можете не отвечать, я знаю. Пока не найдём того, кто заклял. — Мне жаль, Савва, — ответил Дорохов. — Но радует то, что жить это не мешает. — Не мешает, — повторил за ним Яхонтов, отыскав глазами кусочек как назло чистого и солнечного неба между штор. — Сынок, ты прости нас, — папа подошёл и погладил не Савву, край его одеяла. — Я верю, что это не навечно. — Пап, — Яхонтов попытался дотронуться до смуглого татуированного запястья, но Илья поспешно убрал руку. — Папуль? — Мне пока нельзя тебя касаться, — грустно и тихо сказал папа. — Моя сила заключена вокруг твоего сердца. Если трону — могу убить. Прости меня, мой сын, Консыг-ойка! — Илья прижал ладони к глазам, качнул головой и, не в состоянии справиться с собой, выбежал из палаты. Савва моментально сравнил его шаткое состояние теперь с тем невозмутимым, когда речь шла о гибели матери. Совершенно иная реакция! Это настораживало, ведь папа души в ней не чаял. Но момент для дознания был неподходящий. — Павел Константинович, — Савва позвал Дорохова. — Пожалуйста, догоните отца, передайте, что я ему очень благодарен и люблю его. И что я не виню его ни в коем случае. Могу я на вас рассчитывать? — Разумеется. — Дорохов, больше ни слова не говоря, выскользнул за Ильёй. Савва переглянулся с Валерой, с которым он хотел остаться один на один. — В августе ВКИ в Эллинии. Мы готовились, как суки. — Видимо, их придётся пропустить, — нервозно почесал нос Вий. — Валер, — Савва сделал умоляющие глаза. — Я умру без неба, без рекордов. Как ты себе представляешь, чтоб я не летал? — Так нужно. — Берзарин заёрзал, подошёл, потрогал длинным пальцем навершие посоха у подушки. — И, если честно, то я мог бы от тебя узнать про вот это вот всё. — В его тоне зазвучала обида. — Вий я или нет? Моё же ведомство. Чё было изворачиваться? Ведьмы ещё, солидарные партизанки. — Ай, — краска стыда прилила к щекам Саввы. — Да, неловко, ять. Я ж... Считай на втором месте после тебя по стране, Берзарин. И на тебе — ведун! На смех бы подняли, сядь я к девкам в угол. С посохом. — Пусть бы попробовали, — Валера поиграл монобровью. — И что, как мережка, жива? Сав?       Яхонтов сосредоточился и пшикнул смехом, прочитав у Валеры, как тот сегодня в душе запихал причиндалы между ног, вертел бёдрами и напевал фальцетом «Ты не видишь шоли, что я Анджелина Джоли? Мне не надо напрягаться, чтобы в жизни состояться!» — Нормально, — вздохнул. — Хоть это работает. — Ну вот и збс. Не стыдись, а гордись этим! Ведун-Савун ты мой! Отдыхай. Поправляйся. А злоумышленников мы скоро найдём, и ты снова будешь летать. — Валера потрепал Савву по волосам. Тот понял, что пока спал, пряжку Вия ему не подсунули. Да теперь с такой печатью это стало невозможным. Шабашу не нужен бескрылый Вий, одичалый от чужого заклятья, которое не получилось снять. Впрочем с Валерой об этом Савва решил не говорить. И так яснее некуда.       Позже заглянул осунувшийся Ваха, похожий на панду из-за бледности и огромных пятен, обложивших глаза. Но увидел брата в сознании и полез обниматься. — Я бы тебе всю кровь отдал! Мне не разрешили. — Ага, ты бы умер, а мне твоих детей воспитывать? — Савва с удовольствием позволил Вахе затискать себя. — Ты бы справился, э, — бухтел брат. — А дети и подмены бы не заметили. — Заметили бы, Вах. Дади бы точно заметил. — А Лали вряд ли, — замялся Вахтанг. — Вернее... Он бы тебе обрадовался.       От этих слов у Саввы холодок пробежал по хребтине. Не отпуская плеча брата, Яхонтов поймал его отведённый в сторону взгляд. — Тебе стоит приехать к нам, я сколько говорил, э, — добавил Ваха. — Я боюсь, что он меня не примет, — признался тогда Савва. — Если он мой, Ваха. Между нашими мира нет, сам знаешь. — Мама очень любила тебя. — Я её тоже, и мы постоянно срались. — Ты нужен Лали, — вдруг выпалил Вахтанг. — Я чувствую это. Тебе стоит хотя бы посмотреть на него. Он сейчас тоже болеет, ангина, представляешь? У моего сильного Лали — и ангина. — Я приеду, — пообещал Савва. — Как только разберусь с врагами, Вах. Пока они не пойманы, я могу навлечь на Лали опасность. — Это мудрая мысль. — Брат полез за омнифоном, но Савва остановил его, прижав аппарат рукой. Подумал — если малыш вышел точь-в-точь Яхонтовым, можно, увидев его, не выдержать и сорваться в Дзергию. И подвергнуть смертельному риску всю семью, а себя — угрозе шантажа. Если Лазарь и вправду — наследник. — Не хочу смотреть. Встретимся вживую. Хорошо? — Как скажешь. — У меня к тебе дело, как окрепнешь, — чтобы замять вопрос, перевёл тему Яхонтов. — Неизвестно сколько я проваляюсь, а Дорохов ещё до болезни запланировал повторную встречу с аланами. Мне бы как-то загладить конфликт. Поговори с ним. Вдруг у тебя получится лучше. — Конечно, получится лучше, э, — кичливо подхватил Ваха. — Я тоже горец! Уж мы-то друг друга поймём. Кровь подскажет, э! «Уж точно подскажет, — куснула мыслишка, — дедова дипломатия». — Я знал, что могу на тебя положиться. — Только скажем сестре, что меня надо подбрить на твой манер, а дальше уж ты мне доверься, я не подкачаю, клянусь когтями орла! — продолжал уверять Ваха. — Да где она, сестра, — Савва поворочался на постели и тут заметил половинку круглого любопытного лица за приоткрытой дверью. Владка стояла всё это время там и подслушивала, боясь показаться на глаза! Савва засмеялся, подёргал себя за вышиванку и протянул к сестре здоровую руку. Той второго приглашения было не надо, и она птичкой порхнула к нему в объятья. — Как же ты оброс. — Как там бабушка?