Запах одуванчиков

      В дубраве гуляли ветры. Казалось, ветры в Дзергии повсюду. Стоило только о них подумать, ветры налетали, шумели, трясли и щекотали — своевольничали, выдувая переживания, как ворох исчерканных листов. Borron у quenta nuevа...       Эта дубрава на высоком холме много значила для рода Арцивадзе. Если взглянуть вниз, то с неё можно обозреть весь Цухрави, как на блюде. Некоторые деревья тут застали постройку городской ратуши и уж точно — аэропорта. В их расположении угадывалась чёткая геометрия. Они были высажены руками Саввиных предков. Нет, он не забыл, откуда взялся вместе с братом — дело в том, что Дато Арцивадзе значился чуть ли не единственным в списке друзей Влада Скопидомова. Пятьдесят лет назад сын Малюты Яхонтова по большому блату добыл и привёз сюда саженцы дубов с грибницами белого веталийского трюфеля на корнях. И теперь тонкие ростки превратились в раскидистых великанов, ждавших весну не меньше Саввы. Но это было не главное богатство рощи. Везде, где ни ступи, в подзолистой земле чувствовались нити благородных грибов. Савва копнул носком ботинка отогретую солнцем почву и обнаружил полусгнивший трюфельный клубень. Поднял находку, надломил — гриб оказался ароматным, каким и должен быть истинный белый трюфель.       Об этом брат и просил его настойчиво на протяжении многих месяцев. Вложиться в бизнес, зачахнувший со смертью Влада и Дато.       Савва усмехнулся. Двое друзей, похожих не только внешне, но и судьбами. Оба убиты в своих машинах. Подумалось — не стоит Яхонтовым учиться вождению, примета плохая! А потом Савва вспомнил, как его собственное сердце чуть не отказало в «Ягуаре», и поёжился.       «Скопа» — такое прозвище взял себе дядька, занимавшийся любым полулегальным бизнесом, «хоть продажей воробьёв», и державший в Балясне сеть ресторанов. Золотой парень с тяжёлым детством, неприкаянный, неудобный, дважды преданный родными. В первый раз — когда Малюта отобрал его ребёнком у Бабогуровых, признав за своего наследника, а те, боясь гнева Вия, отдали, и повторно — заказанный снайперу настоящим отцом. Савва перетирал в пальцах трюфель, и мережка притом рябила смутными воспоминаниями. Обычно из флешбеков прошлого являлся дед, дядька крайне редко. Память Влада была практически полностью поглощена Малютой, но иногда и он вылезал, как напоминание, чей дух горит в груди Саввы.       ...Длинномордый «Бентли» на бензиновом ходу катится по третьему кольцу, как по маслу, а в нём на соседних сиденьях молчат двое Яхонтовых, большой и маленький. Савва и находится в своем теле, и видит себя со стороны, отчего его подташнивает со страху. Но выказывать слабость Вию и тем более умолять вернуть домой он не намерен. Уже умолял Всеслава Бабогурова не отдавать его Малюте Златовичу. «Папа, на! Ну зачем? Давай, я договорюсь с Вием, давай обманем его, скажем, что я не Яхонтов! Давай, мы меня выкупим! Сколько он хочет, ты спрашивал?»       Теперь за эту истерику стыдно. Всё равно ведь отдали. Вий торжествующе улыбается и кладёт огромную лапу, считай, ласту с тяжёлым перстнем на плечо. Смотрит, как на новое антикварное приобретение в дом, и заявляет: — Владик, сынок. Я вот что думаю, раз ты теперь Яхонтов, то и Бабогуровское имя тебе носить ни к чему. Владислав! — Он показушно морщится. Савва супит брови, чуя, как страх затапливает злоба. — Давай поменяем тебе имя. Будешь Саввой? А что, все буквы имени есть... — Никогда!!!       Влад никогда не станет Саввой Яхонтовым. Возмужав, он возьмёт фамилию материнского рода с тем, чтобы потеснить отца с его трона. Будет вертеть тёмные дела, сделает своё прозвище инструментом устрашения не только в Балясне. В пику Яхонтову купит собственный особняк. Особняк Берзарина.       Савву выбрасывает из клочка памяти, и он нечаянно давит трюфель. Терпкий и острый грибной аромат становится сильнее. ...— Э, что ты там возишься? — Вахтанг бесцеремонен, как все Арцивадзе. — Иди, я всё приготовил!       Яхонтов приблизился к могильному четырехугольному камню с дзергинской надписью на нём. «Здесь сложил крылья Давид Арцивадзе»...       Последний раз близнецы были здесь вместе на похоронах отца. Дождь хлестал по лицам, заставляя отворачиваться от покатого закрытого гроба, а мать стояла прямо и бесслёзно, как нерушимая твердыня. Савва отводил с глаз намокшие кудряшки и всё с надеждой смотрел на неё — ставшую вмиг чужой и отстранённой. И эта остранённость пролегала меж ними по сей день. Эх, мама, мама.       Савва поклонился камню и возложил принесённые духами красные розы, пусть Дато и не приходился ему роднёй по крови. Но чтить память того, чьё отчество носит, Савва был обязан. Политика! — Спасибо тебе, отец, — с чувством сказал Вахтанг по-дзергински и отошёл, скрестив руки на груди. А Савву опять толкнуло в воспоминания. Двоих бедовых друзей объединяла и любовь к одной женщине, если можно так выразиться. ...Ya-Sanchez: бро, когда причалишь? Пожуём вместе и потом повертим? Я соскучился. Vlad_Skopa: разбирусь с мутками и за еду за тобой мелкий. Ya-Sanchez: долго ещё? Я на вислово у Леля. Vlad_Skopa: пару чесов. Не парься. Жди меня и я вернус. Ya-Sanchez: не зависай надолго. Я чую неладное. Vlad_Skopa: братюня не включай ведму! Уже одна меня тут попалила. Отвечаю, всё нормально будет. Пилить и любить тебя я буду вечно.       На коленях Саввы заверенное нотариусом завещание, где он вписал сестрёнку в будущие владелицы берзаринского поместья. Сестрёнка, помимо Дато Арцивадзе, единственная, к кому душа лежит. И болит за неё тоже. Трудно ей без него придётся, если... Полная тепла усмешка и внушение самому себе, что ничего дурного не случится, что они с Сашком неразлучны. Звон стекла. Взрыв в голове. Тишина. — Ты знаешь что, брат, — отвлёк от переживаний Ваха. — Мы с Региной такие хулиганы. — А? — Яхонтов смахнул поцелуй ветра с лица. — Чего? — Да-а-а, — Ваха замялся. — Узнали недавно, что её мать приходится двоюродной внучкой Вахтангу Арцивадзе. Вот! Инцест. И в ней кровь орла, и во мне. Безобразники. — Брат сконфузился. — Эвон как, — обтёк Савва с такой новости и того, как изящно кровь Арцивадзе вернулась обратно его роду. — Ну... Вах. Детей-то обратно уже не запихнёшь! — Не запихнёшь! — поддержал Ваха. — Да и не надо! Люблю я их! — Хорошие они у тебя, — согласился Савва. — У нас! Мы близнецы, э! — напомнил брат, взметнув палец в небо. Савва улыбнулся.       Чернобог обещал свести всех, как нужно. И Савву пинком под зад отправил из пещеры, высмеяв за расспросы о наречённой. Неспроста, ведь? Солнце вылезло из облачка, озарив дубраву, и среди сухого валежника на склоне Савва вдруг приметил жёлтые глазки цветов.       Одуванчики! Вот удача! Яхонтов спустился и сорвал один. Поднёс к носу. Втянул сладковатый, незатейливый аромат простого цветка, и припомнил слова Ясена из сна о давнем прошлом: «Ты погоди, поди вытащи одуванчик из землицы. Там такой корень, что — мама дорогая! Мимолётность его это морок. Он крепко держится за жизнь. А пушки — их детки. Они все тут — одна семья». — Пух земля, одна семья, — пробормотал Савва, утирая с носа жёлтую пыльцу, и, обратив лицо к солнцу, пообещал: — Я буду ждать тебя столько, сколько понадобится. Я клянусь тебе, Гор. — Ты чего тут заклятья херачишь, э? — присел рядом Ваха. Савва одарил брата ласковым взглядом и не остался без ответного. — Чего довольный такой, баламут? — У тебя будет племянник, — вертя цветок в пальцах, объявил Савва. Ваха подскочил со склона. — Владка снова беременна? — Да нет же! — захохотал Яхонтов. — А кто? Лялька залетела? — Я! То есть — мой сын! Мой, — Савва взял непонятливо моргающего близнеца за дюжие плечи. — От Юльки, Бляхи-Мухи. — Вай мэ! — переполошился Вахтанг. — А как же... — Мы наречённые, не волнуйся! — С этой! Которая с голыми сиськами бегала на дне ВДВ?! — продолжал голосить брат, и Савва понимал, что экспрессия из рода Арцивадзе никуда не денется, так и будут махать руками и орать всю дорогу. — Моя она, и баста. — С голубыми глазами! Как небо! — вспомнил Вахтанг их детскую беседу на крыше. — Да. — Савва имел тогда в виду другого, но и Юлька составляла его часть. Его кровь, ять! — Это не всё. Вах. Я готов вложиться в трюфельный бизнес Дат... Отца, — Яхонтов покосился на могилу Давида. — Я не рассказывал, но дед кое-что нам оставил в наследство. На раскрутку своего брэнда хватит. — Какие славные новости! — загремел Вахтанг. — Я так этого ждал! Брат! И мы сработаемся? — Вах, я, — Савва покопал под ногтем, — дел невпроворот. Но я поддержу, будь уверен. Слово Яхонтова. — Не надо мне твоего слова! Я тебе и так верю, э! — Вахтанг прижал к себе. — И я тебе помогу в родительстве! Племянника мне сделал, ай, молодец! Как бы мама обрадовалась, будь она жива!       Савва вцепился ему в локти и заглянул в глаза, чтобы сказать ещё одну важную весть. — Она жива. Она сняла все деньги со своего счёта в Цухере. Наша мама мутит какие-то мутки, смысла которых я не знаю, но в том, что она спаслась, у меня сомнений нет. — Как? Как? Скажи, как, ослиная твоя башка? — расклекотался Ваха от всех свалившихся радостей. — Пока тайна. Держи одуванчик! — Савва бросил в близнеца цветком и, обернувшись ветром, помчал с горы. — Ты дурак? Стой! Это мачимачеха! — помчал Ваха вдогонку в желании донести ему все тонкости ботаники.       Вечер прошёл в попытках помириться с Лали, но при виде дядьки младенец тут же начинал неистово орать. У Саввы от его визга сердце щемило, а Вахтанг только цокал и качал головой, мол, ну и упрямый!       В конце концов, зарёванный малыш утомился и уснул раньше положенного, а Савва, полный сожаления, вышел на веранду и, свесив ноги в пустоту над водопадом, закручинился. Ваха ошивался рядом, не мешая, как любил делать в детстве. Воображал, будто занят чем-то, чтобы не докучать близнецу, но не упускал его из виду. В данный момент — кормил павлинов. Савва перевёл рассеянный взгляд в стремнину и неожиданно приметил внизу белый покорёженный холодильник на острых камнях. У него дома был встроен такой же. — Э, Ваха, что это? — Савва подозвал близнеца и указал на холодильник. — Ай, отрыжка барана, набичвари, задолбал! — воскликнул в ответ Ваха. — Разморозился, испортил мне заготовки! Вот я его и выбросил!       Савве пришло на мережку видение того, как копия Малюты с гневно перекошенным лицом одним мантасом выдирает холодильник и с проклятьями отправляет в пропасть. И это из-за какой-то еды! Яхонтов засмеялся в рукав. — Ваха, ты неисправим. — А что он?! Оба брата сели рядом, уставившись на сражённый бурей холодильник. — Новый тебе купить? — Я купил уже!       Сзади послышались торопливые шаги, Савва обернулся и увидел, как к ним идёт Дади. Мальчик сел к отцу поближе и, поглядывая на дядю, перебирал пальцы. Ваха кивнул в сторону Саввы. — Что ты хотел сказать дяде, Давид? Говори, не бойся.       Племяш вздохнул тяжко и решительно. Видно, тушевался перед именитым родичем, но готовился сказать важное. — Бидза... Дядя, я хочу заниматься гастингом. — Намерение на родном, в пол, коротко, чётко, славно. Савва с интересом, словно заново оглядел племяша. Тот рос крепким, как подобает орлу Арцивадзе, и Вахтанг часто хвалил сына за успехи в боях смерчами. Но и Савва прекрасно помнил, как впервые рискнул сказать матери о желании уйти с ринга в скоростные полёты. Дади ждал и губы его подрагивали. Он нервно обтёр лоб от невидимой пыли. — Можно у тебя тренироваться?       Савва перевёл взгляд на брата. Ваха улыбался сдержанно и немного печально, понятное дело, ему хотелось бы, чтобы сын развивал умение его рода, но идти против воли Дади он не желал. — Ты должен хорошо подумать. — Савва постарался звучать строго. — Гастинг — спорт трудный, местами опасный. Слышал про Францишека Колоду? Дади закивал, но в его воловьих глазах не поубавилось решимости. — Я хочу.       К Савве никто доселе не просился в ученики, и он мог бы напеть Дади песню про миллион неотложных дел с нехваткой времени, но он задним умом понимал, что ему оказывают огромное доверие, и отвергнуть его — значит вызвать неприязнь маленького Арцивадзе. Савва сплёл пальцы в деловом жесте. — Я дам тебе неделю на раздумья. Взвесишь все за и против, изучишь вопрос. Пойми, Дади, я не отказываюсь тебя курировать, но не хочу, чтобы ты принял решение впопыхах. Хорошенько всё обмозгуй и, если будешь готов, я тобой займусь. Как тебе такое предложение?       Дади лишь покладисто кивнул и, оставив родных, отправился рихтовать свой скутер. Что-то подсказывало Савве, что он не передумает. Ваха нагнулся к уху и тихо шепнул: — Мадлоба.