«Les mémoires de Vanitas»

      — И что же вы знаете о Ванитасе? — вопрошает близстоящий юноша оживлённо и вместе с тем недоверчиво.       Очередной светский вечер в Альтасе. Очередная скучная беседа.       — Я знаю Ванитаса. Знал, точнее сказать, — отзывается высокий смуглый вампир с белоснежными волосами. — Мы с ним…       — Прости, но это и вправду звучит нелепо, — перебивает его находящаяся рядом светловласая девушка, уводя от него куда подальше того самого первого юношу — по всей видимости, своего спутника.       Вампиры говорят о нём, как о какой-то легенде. Слагают мрачные сказки о великом человеке, что спасал им подобных от проклятий — существовавших когда-то давным-давно порождений само́й тьмы.       В этих сказках его всегда почему-то зовут одним и тем же именем, о происхождении которого не знает никто, — Ванитас. Рассказывают, что он получил свой дар от Вампира Голубой луны — мог бы, следуя ненависти того к краснолунным, использовать его во зло вампирам, но использовал лишь во благо.       Говорят вампиры и о себе подобном, который провёл с этим самым Ванитасом почти весь его век, помогая избавляться от проклятий. Впрочем, у него нет ни единого образа, ни единого имени — от версии к версии они меняются, не имея меж собой, кажется, совершенно никакой связи.       Вампиры восхищаются Ванитасом. Вампиры ему едва ли не поклоняются. Вампиры верят, что своей счастливой жизнью обязаны ему, — пусть и нет тому ни единого подтверждения.       Нет — или они просто найти оного не могут.       И лишь один безумец — последний Архивист — кажется, знает всю правду.       Его зовут Ной, и от своего рождения он, будучи вампиром, проживает уже вторую сотню лет.       Его зовут Ной, и он утверждает — неясно, безо всяких на то оснований, — что знал когда-то того самого Ванитаса. Утверждает, что всё это не выдумка, что всё это и вправду случалось.       Никто в этом мире не может поверить ему. Он и сам себе иной раз не верит. Думает, что это бред, помешательство, плод его воображения. Вот только…       Вот только воспоминания, что он видит во снах, не кажутся поддельными.       Во снах у Ванитаса яркие-яркие синие глаза и чёрные волосы — в точности как его описывают. Во снах Ванитас — изящный, хрупкий и какой-то почти эфемерный. Во снах Ванитас всё время находится рядом, и его присутствие ощущается так явственно, что Ной попросту не может игнорировать это.       Иногда он ловит себя на мысли о том, что не помнит некоторую часть своей жизни: где-то между девятнадцатью и двадцатью годами. Точно что-то упущено, стёрто. Что — не понимает, но чётко осознаёт, что Ванитас имеет ко всему этому отношение.       Каждая ночь рассказывает ему очередной короткий обрывок этой истории. Их встреча — спонтанная и не то чтобы приятная — на дирижабле, когда Ванитас гонится за про́клятой по имени Амелия, которую Ной по незнанию пытается от него же защитить. Сражение, исцеление проклятия и падение куда-то бесконечно вниз. После — сине-фиолетовый свет, проходящий сквозь витражные окна просторного здания, где Ванитас представляется ему. И многие-многие другие моменты — точно яркие вспышки света, озаряющие сознание.       Это и многое другое он записывает в тетрадь, которую заводит вскоре после того, как эти сны начинают преследовать его. «Мемуары Ванитаса» — пишет он на синей обложке. На небе Альтас-Парижа в тот вечер сияет Голубая Луна. Ной видит в этом знак, что всё делает так, как и должен. Каждое своё утро теперь начинает с того, что пишет очередную приснившуюся ему историю.       Вскоре сновидения приносят ему ещё одно неожиданное откровение — их с Ванитасом отношения оказываются совсем не такими простыми, как он мог бы предположить. Догадываться об этом он начинает, когда видит их встречу на крыше ранним солнечным утром, — во время неё он лишь заявляет, что останется рядом с Ванитасом до конца, чтобы понаблюдать за тем, куда в итоге приведут того его стремления, но в душе его будто бы пламенем вспыхивает вдруг какое-то новое, всепоглощающе-сильное чувство. Не так уж много времени у Ноя уходит на то, чтобы осознать, что он любил Ванитаса. Чуть больше — на то, чтобы осознать, что чувство это никуда не делось, что до сих пор он по-прежнему любит его. Любит того, кого даже не существует толком, того, кого, вероятнее всего, он никогда больше в реальности не увидит.       С каждой ночью сны становятся всё реалистичней. С каждым днём всё подробнее становятся записи их истории.       Вот только никто, кроме него одного, по-прежнему так и не верит, что нечто подобное вообще возможно.       Вампиры, вроде бы, к необъяснимым явлениям более чем привыкли — сами одним из оных являются. Вот только на его слова о том, что во снах он видит их предположительно сушествовавшего когда-то спасителя, лишь клеймят его сумасшедшим, вообразившим себя невесть кем и решившим вписать свою личность в известную всем легенду.       А Ной и сам уже сомневается, не бредит ли. Не имеет, однако, ни малейшего представления о том, что ему дальше делать с этим фактом, даже если это и окажется правдой. Потому — лишь продолжает записывать отрывок за отрывком, постепенно составляя из оных нечто единое и целостное.       Так проходит несколько лет — пока в одну из ночей истина наконец не открывается ему.       В эту ночь Ной ложится чуть позже обычного — точно предчувствует что-то.       В эту ночь образ Ванитаса во сне кажется почти осязаемым. Он так близко, но в то же время так далеко — держит в руках свою исцеляющую вампиров Книгу, преисполненный дерзкой решимости совершить нечто отчаянное и непоправимое.       — Я всегда любил тебя, Ной, — говорит он, и слова точно искажаются в непонятно откуда взявшемся шуме ветра. — Помни: я не исчезну, даже если больше не с тобой. Прощай, Архивист. Я и вправду счастлив, что встретился с тобой, что провёл с тобой хотя бы немного времени.       И тут что-то происходит: синее свечение окутывает всё вокруг, а светящаяся голубым метка, сиявшая до этого лишь на одной его руке, расползается по всему его телу. Ной неотрывно смотрит на него — а он медленно, но верно превращается в нечто эфемерное, из множества светящихся же голубых нитей состоящее. Точно тело его исчезает — остаётся лишь что-то совсем иное, нематериальное, нефизическое. Лишь глаза — ярко-ярко синие — остаются прежними, да привычная ухмылка так и не сходит с его лица — Ной готов поклясться, что Ванитас ни о чём не жалеет. А потом столпом ярких искр белоснежного света рассыпается вдруг его силуэт, исчезая в никуда, точно никогда его тут и не было. И какая-то странная скорбь, странная тоска по кому-то, кого он, вроде бы никогда не знал, с болезненной силой охватывает всё существо Ноя. Чьи-то голоса вокруг шепчут что-то невнятное, и вновь синее свечение озаряет всё вокруг, и тысячи звёзд становятся вдруг на тёмном прежде небе видимыми.       Не осознавая ничего вокруг себя, Ной против собственной воли пронзительно вскрикивает. Всё вокруг меркнет в каком-то тумане, точно мир бледнеет, тускнеет, теряя свои очертания, а вместе с ними утрачивая и любое своё значение. Становится невыносимо тяжело дышать. Точно тревожная музыка звучит на фоне — что-то заставляет Ноя замереть, вздрогнув, и ощутить вдруг какую-то всеохватывающую панику. А в следующее мгновение наступает темнота.       Темнота — и пробуждение: резко, стремительно. Ной — уже реальный — вскрикивает, вскакивая на своей кровати и с облегченным удивлением обнаруживая себя в своей же комнате. Смотрит в окно — сам не знает, зачем, но отмечает, что Голубая Луна снова виднеется в тёмно-синих небесных просторах. Сияние её кажется в точности таким, какое в его сегодняшнем сне исходило от Ванитаса.       Он вдруг замирает на пару секунд — точно весь мир останавливается. Не может пошевелиться — точно вместе со всем этим миром останавливается его сердце.       А потом приходят воспоминания. Сметающей всё на своём пути волной обрушиваются они на его разум, вытесняя любые мысли, оставляя позади любые переживания. Всё то, что он видел во снах, — всё, что он пережил вместе с Ванитасом, — снова проносится перед его глазами на ошеломляюще быстрой скорости. На сей раз совершенно настоящим кажется, не давая ни на секунду усомниться в том, что всё это когда-то происходило в реальности. И все, все чувства, включая то самое, становятся вдруг такими же настоящими — да столь яркими, столь острыми, что Ной едва ли может контролировать себя, ощущая их ошеломляющее разнообразие.       И призрачный образ возникает вдруг перед его лицом. Ванитас садится на постель рядом с ним — полупрозрачный, явно неосязаемый.       — Наконец-то ты всё вспомнил, — шепчет он, и холодные призрачные же пальцы с длинными ногтями касаются его кожи. Неожиданно для себя Ной понимает, что чувствует их прикосновение.       — Но как?.. — Он всё ещё ничего не понимает. Не понимает — но и не хочет, на самом-то деле, ничего понимать, чувствуя себя так, точно обрёл что-то давно потерянное.       — Род Голубой Луны и род Архивистов навеки связаны, — туманно объясняет тот, сплетая свои пальцы с его. Как ни странно, каким-то образом это ему удаётся, даже несмотря на то, что живым он по-прежнему не выглядит. — Однажды ты должен был вспомнить всё, чтобы последовать за мной в небытие, где и должны быть подобные нам аномалии.       «Аномалии»?.. До Ноя вдруг доходит, в чём дело: именно об этом ему как-то рассказывал Безликий. Существуют те, сам факт существования кого является искажением формулы мира. Они отличаются от вампиров и от людей, имея необычную природу и необычные способности. Архивисты являются примером такого искажения — судя по всему, именно об этом говорит Ванитас.       — И… Что же будет дальше? — вопрошает он, всё ещё пребывая в растерянности.       — Теперь мы вместе уйдём из этого мира. — Голос Ванитаса звучит почти угрожающе, но оттого же, как ни парадоксально, как-то успокаивающе. — Ты ведь последуешь за мной, Архивист? Уверен, ты не разочаруешь меня.       Ной хочет возразить, воспротивиться, но то самое чувство вдруг с головой захлёстывает его, лишая способности хоть сколько-то ясно мыслить. Ванитас — его возлюбленный — наконец-то вновь находится в непосредственной от него близости, и последовать за ним уже не кажется Ною странным или необдуманным решением.       Впрочем, остаётся ещё кое-что, из-за чего он заставляет себя остановиться: написанная им история не может так и не достичь своего завершения.       — Подожди пару секунд, — просит он. Ванитас, как ни странно, никоим образом тому не противится, и Ной встаёт, подходя к слову и продолжая быстро, отрывисто выводить неровные строки. Слова будто бы сами ложатся на бумагу — да так идеально, так складно всё получается, что ему удаётся и вправду до малейших деталей расписать всё то, что он этой ночью увидел.       Ной не знает, сколько времени уходит на это, — знает лишь, что когда он закрывает наконец тетрадь, по счастливой случайности вместившую в себя ровно столько текста, сколько ему было нужно, за окном откуда-то из-под сияния Голубой Луны уже брезжит рассвет. Ванитас до сих пор остаётся на том же месте — всё это время Ной почти физически ощущает его присутствие. К нему же он и возвращается, завершив наконец свою рукопись. Призрачные, но отчего-то по-прежнему способные на прикосновения руки притягивают его к себе — Ванитас, не говоря больше ни слова, заключает его в свои холодные объятия.       И исчезает вдруг всё вокруг — тонет во тьме, как в конце того самого его сна. В последнюю секунду Ной понимает вдруг, что никогда прежде не чувствовал себя так свободно и так восхитительно.       Нечто свыше вновь переписывает формулу мира, стирая из неё ещё одну ошибку — ещё одну аномалию.       В небе по-прежнему всё ещё светит, смешиваясь с лучами рассветного солнца, Голубая Луна.       А в пустой, никому уже больше не принадлежащей комнате на столе лежит исписанная до последнего листа синяя тетрадь, на обложке которой написано: «Мемуары Ванитаса».