только танцы и ты

      Арсений влюблён.       И это не то чтобы открытие, вообще нет — давно уже константа, аксиома и в принципе всё из уходящего в вечность и не требующего доказательств, но если года три-четыре назад эта влюблённость была до аляпистого яркой, оглушительной, то разгорающейся в целый пожар, поглощающий всё на пути, то потухающей до углей, если раньше она бросалась из крайности в крайность и заставляла проживать весь спектр эмоций, с небес падать на землю, а потом подниматься обратно, то сейчас она другая, совсем другая: спокойная, тёплая, уютная. Семейная.       Она теперь не в попытках надышаться и нахвататься как можно больше за кратчайший промежуток времени, не в голодных поцелуях за стенками курилок и гримёрок, не в страсти, которой внутри места не хватает, а потому она и рвётся наружу с каким-то истинно звериным бешенством. Просто они уже прошли ту стадию, и Арсений не говорит, что она была плохой — она потрясающей была, насыщенной настолько, что эмоций за один вечер, проведённый тогда вместе, наверное, им на целую жизнь бы хватило, но теперь ему, если честно, нравится чуть больше. И желание близости никуда не делось, и они до сих пор зажимаются в перерывах, чтоб друг друга ощутить, потому что даже пара часов — невыносимо долгий период, за который уже начинаешь скучать и явственно ощущать, что чего-то — кого-то — не хватает. Просто… Просто Арсению нравится, когда громкие чувства становятся тише.       Он тогда влюбился в своего коллегу, и если бы можно было описать тот период, то, пожалуй, правильнее всего было бы сделать это его же фразой — «возьму этого мужчину целиком». А теперь в детали влюбляется, в мелочи, даже в то, что люди обычно называют недостатками, что для кого-то может показаться некрасивым или раздражающим — а Арсений плывёт, как наивный подросток, и в чувствах своих захлёбывается. И ему тысячелетий не хватит, чтоб в полной мере расписать каждый из маленьких пунктиков, складывающихся в один огромный пазл бесконечной, всепоглощающей нежности и любви, всего того, что ему в Антоне нравится, но в году целых триста шестьдесят пять, а иногда даже и шесть дней, чтоб каждый из них можно было посвятить отдельной слабости.       Хотя кому Арсений врёт? Отдельно не получается — он каждый раз влюбляется с новой силой во многие черты и по отдельности, и вместе.       Вот, например, школа команд перед съёмками нового сезона — Арсений думал, что не может испытывать большей нежности к его кудряшкам, чем уже в нём живёт, а Антон на несколько дней превратился в самого настоящего мишку в человеческом обличье: зарос бородой сильнее, чем когда-либо, укутался в свитера и большие толстовки, и таким серьёзным, вдумчиво-мягким своим тембром лекции вёл перед целым набором команд. Арс в моменте его не слышал и не видел, но, наверное, и к лучшему: достаточно оказалось и парочки чужих сторис, чтобы просто остановить действие на экране касанием пальца, засидеться на месте где-то в шумной суете и спешке и подумать — бля, а он ведь реально мой вот такой. Невозможный же, ну. Совершенно.       Но это было главной манией тогда, до пула — а теперь Антон стреляет на поражение в новую мишень, хотя вовсе не новую на самом деле, а давнюю, просто раскрывает он её всё больше и больше относительно с недавнего времени. Стреляет туда, где промахнуться невозможно чисто физически, с арсеньевой-то собственной многолетней любовью к этому делу — и Антон, наверное, как всегда, не осознаёт, а Арс, как всегда, не может налюбоваться.       Пусть где-то в Большом или Мариинском кидают до самой головы батманы и крутят тридцать два, шестьдесят четыре и тысяча двадцать восемь фуэте, пусть Мигель и дальше подскакивает с места, глядя на профессионалов современки от мала до велика, пусть российские бальники бьют ебальники иностранным соперникам на международных соревнованиях, пусть высокие шпильки летают вокруг пилона, пусть тиктокеры крутят головой и жопой под сменяющиеся со скоростью света пятнадцатисекундные хиты — это всё, конечно, замечательно и имеет своё место быть, но для Арсения всё равно не то.       Потому что так, как танцует Антон, не танцует никто.       Можно множество лет упахиваться в репетиционных залах, развивать уровень своего мастерства, учиться новым движениям, техникам и последним трендам, и это определённо принесёт качественный результат, но Антон ведь не из той оперы. Он не ходит на мастер-классы, из чего-то конкретного знает только тектоник, и тот с золотых школьных времён уже просто на уровне инстинкта и мышечной памяти, и танцами не сказать чтоб прямо-таки живёт, как некоторые люди, которых Арсений лично знает — ему классно, но не более, и потайных глубинных смыслов в его движениях искать точно не стоит.       Но в личном рейтинге Арсения, широко знаменитого в узких кругах акробата, Антон стоит на первом месте — вне конкуренции, и тем ценнее эта верхушка верхушек, что не за профессионализм отдана, как любому другому человеку в топе, а за то, что Арсений сам уносится, когда видит его танцующего. Просто Антон так тонко музыку чувствует, так пропитывается ей в каждой клеточке, что будто бы дышит ей, и в каждом своём движении он удивительно органичен. Просто ведёт руками по воздуху из стороны в сторону, снизу вверх, просто качает головой в такт, просто шагает по своему маленькому кругу — и это уже эстетика. Как возможно-то вообще, казалось бы? А у него получается, у колдуна грёбаного.       Что под энергичные песни, что под вирусные, что под разрывные, а на съёмках играет весь музыкальный репертуар от Зверей до «Солнце-Монако» — и всё время он попадает в настроение и сам с собой создаёт особенный вайб, и наверняка ведь даже не думает об этом, но в том и прелесть: не думает. Не терзает себя мыслями, что вот здесь он что-то сделал криво, там закосолапил, тут не успел прыгнуть, чтоб аккурат на припев попало, не на первый счёт восьмёрки, а на второй — с Арсом такое не раз случалось, и иногда он намеренно не танцевал в полную меру возможностей и желания, чтоб просто не показаться неумелым и неуклюжим, хотя определённая школа и опыт у него, в отличии от того же Шастуна, вполне имеются и даже не самые плохие.       Фишка, наверное, в том, что Арс старается быть профессиональным в своей ограниченной непрофессиональности и танцевать соответствующе, а Антон раньше дурачился, намеренно делал неуклюжий вид и танцевал, как пропитый дядя Витя из соседнего подъезда, чтоб заставить смеяться над убожеством этих телодвижений. А теперь вот расслабился, принял, что необязательно во всём быть комиком и строить гиперболизированный образ, лишь бы только хоть как-то свои действия оправдать, отпустил себя, поплыл, и из утёнка — нет, не гадкого, просто глупенького и неумелого — превратился в настоящего лебедя.       Он такой плавный и даже плывущий, потому что по музыке движется, как по течению — Арсения это не устаёт восхищать. И сейчас с места жюри ему открывается идеальный ракурс на то, как Антон выходит в свете софитов при приветствии, как качаются кудряшки на чёлке, когда он движет головой под отбивки, как оголяются тонкие запястья из-под рукавов, когда он вскидывает руки в каком-нибудь движении — Арс так-то больше собачник, но за грацией этой кошки хочет наблюдать примерно целую вечность, что, в общем-то и делает.       На обычных съёмках «Импровизации» такой роскоши нет: он и сам танцует, выпендривается, бёдрами виляет, зная, как это со стороны выглядит, и активно пользуясь, а теперь он может спокойно посвятить всё своё внимание Антону, и это даже не тот случай, когда хочется встать и потанцевать с ним — он один-единственный в этом, наедине с музыкой, и ему мешать нельзя, чтоб не вырвать из этого полукосмического состояния, когда он действительно не переживает, не задумывается, позволяет себе двигаться просто по наитию, как чувствует, а не как должно быть по каким-то там меркам: либо качественно, либо смешно.       Когда Антон не бежит ни за первым, ни за вторым, то получается просто до одури красиво.       Арсений насмотреться не может, не может налюбоваться, и моменты этих минут с одной стороны затягиваются в туманную вечность, где нет ощущения времени и пространства, но с другой заканчиваются так рано, что никогда не хватает. Хотя ему, наверное, целой жизни не хватит, и не нужно здесь винить слишком короткие для долгих танцев перерывы, в которых Антона ещё и бессовестно отвлекают на то, чтоб подправить грим и причёску, дать какие-то указания командам, переговорить по каким-нибудь важным делам по поводу ещё предстоящих моторов. Конечно, так нужно, и не работают так съёмки, чтоб на них просто развлекаться, не прилагая никаких усилий, но кто ж донесёт это до маленького обиженного существа в глубине души, которое ждёт-не дождётся, чтоб снова вцепиться взглядом в каждый взмах руки?       И всё же у Арсения есть маленькая привилегия — если кто-то смотрит на танцы Антона по отрывочкам из сторис, кто-то — пару раз в год на съёмках, кто-то иногда на корпоратах и в офисе, то у Арса на него подписка премиум-класса: специальные предложения в ограниченном доступе и возможность видеть их до того, как увидят все, а зачастую быть не только первым, но и единственным зрителем. И Арсений только на это и надеется, когда понимает, что время пролетело как-то слишком незаметно, и вот надо уже снова оценивать шутки команд, следить за динамикой игры и проставлять баллы, а не плыть с Антона, пока он плывёт по сцене и искренне кайфует — а это всегда видно, и это тоже отдельный пункт, который Арсений мог бы описывать ещё миллионы часов, но так к чему он это всё?       Да, премиум-подписка, которая наконец-то начинает действовать, когда они возвращаются домой.       В дороге тоже можно проследить, насколько Антон проникается музыкой и берёт от неё всё, ноту за нотой проживая, даже если в силу обстоятельств и руля в руках не может оторваться сполна, но после съёмок ни понтов под эталонный американский рэп, ни разноса под Лазарева — Антону бы только отдохнуть, и играет для этого на фоне тоже что-то незамысловатое в случайном порядке, когда не то что над словами, но даже над мелодией не задумываешься.       Арсений, чтоб лишний раз уставшего Шаста не тормошить, смотрит, как за окном проносится горящая огнями ночная Москва, представляет себя в клипе о любви и грустно вздыхает о мечте с покатушками по городу на протяжении целой ночи, но сейчас это точно никак не осуществимо: съёмки, перелёты, концерты, эфиры, рекламные интеграции, всего много и всё долго, что в промежуточные дни выходных хочется только отсыпаться и залипать на что-нибудь максимально незамысловатое — если не ему с его-то вечным шилом в заднице и гиперактивностью, то Антону точно, и он однозначно имеет право на тюлений отдых, но всё никак и никак.       Хорошо хотя бы, что съёмки восьмушек и четвертьфиналов закончились, потому что по четыре мотора в день снимать и возвращаться далеко за полночь — дело не самое простое, как бы не горели глаза. Антон этот проект любит не как отец, а как старший брат: вроде и не вся ответственность на нём, но если бы не его пример, не его воспитание молодого поколения импровизаторов и искреннее желание развивать командный формат, то ничего бы этого и не было вовсе. И Арсений переживает иногда, как бы не встретить у Антона вместе с охрипшим голосом ещё и апатичное выгорание в придачу после очередной записи с утра до ночи, но в этот раз переживать вроде не о чем.       Сезон идёт хорошо, игры получаются крутыми, насыщенными и на юмор, и на интригу, Антон на сцене горит и искрится, находясь истинно на своём месте, и Арсению в любых ситуациях и обстоятельствах нравится видеть его таким. А главное встречаться потом со светлой усталостью, когда касания всё ленивее и ленивее, поцелуи неспешные, неглубокие, потому что нет особых сил работать ещё и языком, и вообще — ничего не может быть лучше, чем упасть на постель в объятия друг друга.       И всё же Арсений слишком долго думал, слишком сильно мечтал, и даже уже не хватает терпения дождаться, когда они отснимут сезон целиком, чтобы в более спокойной и расслабленной обстановке после съёмочного перенасыщения тихонечко к Антону пристать со своими хотелками. Но завтра финал и битва за третье место, вставать можно не в половину шестого утра, так что ему почти не стыдно.       В конце концов, виноват всё равно сам Антон. Не надо быть таким прекрасным и влюбляющим.       Арсений вынашивает свой план, как подросток перед школьной дискотекой, кропотливо и долго, по извечной тактике лишь изредка стреляя глазами в сторону объекта обожания и красноречиво отмалчиваясь на вопрос, о чём задумался. На региональных интервью часто спрашивали, как импровизация помогает в жизни, но здесь Арсений бы им ничего не смог ответить, потому что по кругу представляет и представляет самые разные вариации того, как всё пойдёт: то ли Антон к сердцу прижмёт, то ли к чёрту пошлёт — неясно.       И Арсений забивает себе этими мыслями голову по дороге домой, в ванной, пока моет руки, когда переодевается в домашнее и с босыми ногами, но в отельных тапочках, как будто в номере, а не в квартире, шлёпает до кухни, где уже разогревает вчерашнюю жареную картошку Антон. Ему немножко волнительно, и телефон в кармане чуть-чуть обжигает бедро, но это уже какой-то абсурд. Не тринадцать же лет, а к сорокету уже ближе.       Но лучшая защита, как говорится, это нападение, так что Арсений выбирает тактику затаиться и ждать идеальный момент.       — Завтра, кстати, на финале с Позом Дорох будет сидеть, — бросает Антон между тем, как отправить в рот очередную порцию картошки, а Арсений сидит напротив него с задумчивым видом, копаясь вилкой в своей тарелке, и смотрит, смотрит, смотрит. Домашний Антон в растянутой футболке, мирно жующий картошечку — верх всего мирового уюта.       — Да, я помню, мне Стас говорил, — чуть заторможенно, но всё же отмирает он, наконец нанизывая и на собственную вилку немного картошки, хотя есть не так уж и сильно хочется. Хочется танцевать, но сначала — дать Антону спокойно поужинать. — Хорошо, что не со мной, а то опять изнасилует, как на моторе с Пташенчуком, не дай боже.       — Ну, во-первых, ты с ним во втором сезоне уже сидел, когда он ещё на колени бросался после панча Ани Захаровой про таблетку, — Антон жмёт плечами, и звуки немного теряются из-за того, что рот набит, а правило «когда я ем, я глух и нем» благополучно забывается, но так это по-домашнему, что Арс прощает и пока — пока! — не ворчит. — А во-вторых, мы поняли уже, что тебя с ним нельзя сажать, потому что как только он начинает внимание перетягивать, ты суку включаешь.       — Ты же знаешь, что я в любой момент могу её включить, не только с Дорохом.       — Тогда я тебя весь пятый сезон буду представлять как Арсений сука Попов.       — И только попробуй не представить, я запомнил, — Антон качает головой, мол, совсем неисправимый, и возвращается обратно к еде, а Арс думает, что и такому объявлению своей персоны будет рад. Это как оказаться в ряду со снежком, каштаном и бульдогом, только носить гордое промежуточное прозвище «сука» — голубая мечта любого юмориста, особенно во времена самого расцвета Камеди.       Но Арсений изначально был не комиком, а актёром, и им же остаётся по сей день, а Антон знает, что эти бич-режимы выключаются так же быстро, как и включаются, одним нажатием кнопки на кончике носа, и ничего серьёзного нет. Конечно, Арсений всё знает и понимает, не маленький и не первый год в медийной сфере, но внимания от любимого мужчины всегда хочется побольше — и немножко сучится он уже заранее, чтоб точно его потом привлечь. Но серьёзно к этому никто не относится, даже сам Арс — просто эти маленькие переводы стрелок стали уже неотъемлемой частью домашнего очага, и куда ж без них.       — А ты чего не ешь? — вдруг опоминается Антон, когда его тарелка остаётся едва ли не в вылизанном состоянии, а Арс по-прежнему копается и за мыслями своими даже половины съесть не успевает. Ну нет у него аппетита, а, может, просто организм уже подстроился: если даже чисто в теории может быть полноценный секс, то ничего жирного накануне. Целью Арсения вроде было что-то попроще, но с Антоном никогда не знаешь, как именно в постели окажешься, и быть на чеку точно не помешает.       Только не ответит же он так на вопрос, почему не ест. И не отмажется чем-то проходным, потому что Антон его читать умеет, как открытую книгу, даже если написанную врачебным почерком. Вот и отмалчивается — жмёт плечами, закидывает в рот огуречный кружочек и в жующем состоянии несёт тарелку к сковородке, чтоб остатки картошки обратно туда положить. Завтра будет уже не так свежо и вкусно, но завтра Антон отведёт финал и отпустит душу, а это повод не только устроить вечеринку, но и заказать пиццу и завалиться с ней и пивом как минимум на день.       Правда, огурец довольно быстро заканчивается, а это означает, что глухость и немость уже не распространяется, нужно что-то говорить. И у Арсения, который придумывал сегодня тысяча и один подкат, чтоб пригласить Антона на танец, внезапно все они вылетают из головы, а если и приходят на ум, то кажутся до жути неуместными и нелепыми. Что ж, весело.       — Я же вижу, что ты что-то придумал, жучара, — Антон подплывает сзади, ставя свою тарелку в раковину, а потом обнимает со спины и слегка бодается куда-то в затылок. — Говори давай.       Знает же, что Арс так ещё слабее становится, и если продолжит, то от слов ничего может вообще не остаться, кроме позорно срывающегося «Шаст», но это уже с другого сайта история. А сейчас Арсений прикрывает глаза, укладывая на обнимающие его руки Антона свои собственные, и чуть качается, перетаптываясь с ноги на ногу. Уже, кстати, тоже своего рода танец.       — Сам ты жучара.       — Арс.       — Да я просто… просто ну, вот блин, я хочу с тобой потанцевать, а ты меня не приглашаешь. А я хочу.       Арсений чувствует, как Антон позади него легонько качает головой и глубже зарывается носом в волосы на макушке, обнимает чуть крепче в ответ на эту растерянную предъяву с ноткой обиды — Арс думал, что всё будет вообще не так, и сначала по кухне разольётся музыка, а потом появится он, такой галантный кавалер с гордо поднятой головой, протянет ему руку в молчаливом приглашении, и Антон не сможет ему отказать. А получается как-то совсем наоборот. Ни джентльменских манер, ни красивых приглашений, вообще ничего из мыслей и ожиданий — что ж, эти региональные интервью с извечным вопросом про импровизацию всё-таки могут попасть в мишень и выбить её актуалочкой.       — Дурак, бля, — с доброй улыбкой и теплотой в голосе укоряет его Антон и тоже начинает покачиваться вместе с ним — лениво, нерасторопно, но ведь двигаются же они, и это уже шаг к тому, чтоб домашние нежности превратились в полноценный медляк. Или даже вальс — Арсений же помнит, как долго Антон заёбывал Серёгу, чтоб тот научил, и надо же применять теперь приобретённые навыки на практике. — Можно же было сразу сказать.       — Нельзя, так уже не так романтично, как я придумал, — отнекивается Арс и поворачивает голову, чтоб Антона увидеть, а тот смотрит на него, умилённо приподняв брови, как на котёнка, запутавшегося в пряже, и этот взгляд одновременно смущает и придаёт сил. — Давай сделаем вид, как будто ты первый предложил.       — Давай, дубль два, — тепло его тела пропадает, руки на талии — тоже, и Арсений уже хочет вернуть всё обратно, потому что позорно начинает скучать по этим ощущениям за какие-то секунды отсутствия Антона рядом, но решает сделать вид, что он дохуя занят, и переставляет что-то на столешнице рядом с плитой, чтоб руки занять и не видеть, что там делает Антон и к чему готовится.       Думал, что лучшая защита — нападение, а в итоге, как всегда, сам чувствует приближение хищника и, что уж тут скрывать, с трепетом ждёт. Видимо, не судьба ему самому в этих отношениях охотиться.       Комнату окутывают первые ноты вступления, почти сразу же начинается куплет, и Арсений растекается в улыбке, закрывая глаза и запрокидывая голову — они даже мыслят одинаково, боже. Он тоже хотел включить «Perfect», потому что эта песня у них в машине — правильнее сказать, что у Антона в машине, а не у них, но эти поездки вместе становятся настолько родными и привычными, что всё превращается во множественное число — является чуть ли не главным амбассадором всех песен о любви в мире, уступая разве что только Лазареву, но тот вне конкуренции, потому что у него Антон каждую знает чуть ли не наизусть. Но из иностранного Эд Ширан точно на первом месте.       И вот он играет у них на кухне, а они, усталые после очередного съёмочного дня, но зато счастливые, что делят на двоих сковородку с картошкой, кухню, постель и в принципе жизнь, танцуют, теснясь между столом и кухонным гарнитуром, занимающим половину комнаты. За окном темно и снег идёт, а у них приглушённый жёлтый свет и тепло невероятное.       Арсений разворачивается лицом к Антону, а тот его на танец не приглашает: просто стоит, смотрит своим взглядом, который ранил-ранил-убил, улыбается и тихонько покачивает головой в такт, из-за чего кудряшки на чёлке совершенно очаровательнейшим образом уходят в состояние полёта. Арсений, кстати, тоже, но метафоричные крылья за спиной сжимаются у лопаток, чтобы Антону ничего не мешало уложить одну из ладоней на его поясницу. Во вторую руку Арс вкладывает свою собственную, свободной ладонью сжимает плечо, ненарочно — или всё-таки специально — чуть оттягивая футболку, чтоб ключицу оголить и посмотреть на выступающую косточку, на россыпи крошечных родинок… Он наклоняется, чтоб поцеловать их, и так и оставляет голову у Антона на плече.       Пусть ведёт. Антон ведёт в танце, а Арсения ведёт от дурманящей близости.       Они двигаются медленно, немножко путаются в ногах, потому что пространство не позволяет разойтись, но Арсу всё равно кажется, что танцуют они не на вполне себе приземлённой кухне, а где-то на седьмом небе. Немножко жаль, что со стороны они увидеть себя не могут, но Арсений уверен, что это красиво. Даже если кривовато, непрофессионально, даже если где-то они не совсем попадают в музыку с очередным шагом — всё равно красиво. Арсений ощущает это красивым, и никто в целом мире не сможет его переспорить.       Но никто, кажется, и не собирается. Они же на этой кухне одни, и никто не видит, никто не слышит — есть только музыка, есть только Антон и его кудряшки, родинки, губы на расстоянии каких-то жалких сантиметров. Арсений, забив на вальс, постепенно прижимается к нему всё ближе, в какой-то момент уже обеими руками обвивая его шею, а Антон крепко, уверенно, но с какой-то истинно неземной нежностью обнимает его за талию и тоже жмётся ближе, склонив голову — так, чтоб глаза в глаза и дыхание одно на двоих.       Перетаптываются, кружатся, тихо подпевают, узнавая на слух одно-два знакомых слова из целой строчки, но вкладывают свой собственный смысл в слова чужого языка. И ничего больше не надо, на самом-то деле, для счастья. И Арсений счастлив, да, а за Антона пусть говорить точно и не может, но почти на двести процентов из ста уверен, что он тоже.       — Мы танцуем с тобой наш последний медляк, ты танцуешь хреново, я танцую никак, — внезапно решает Антон подпеть совершенно другой песне, хмыкает и улыбается, а у глаз расползаются тонкими паутинными ниточками мимические морщинки. Арсений влюбляется и в них.       — Не надо говорить, что последний.       — Зато по поводу остального текста ты согласен?       — Нет, — Арсений смотрит на него, и зрительный контакт срывает внутри все провода, заставляя искриться током на кончиках пальцев. — Ты танцуешь охуенно.       — Да где, блин, охуенно-то, — на щеках Антона ещё не появляется смущённый румянец, но Арс чувствует, что тот уже где-то близко, и хочет примерно всю свою жизнь расписывать во всех красках, почему Антон должен влюбиться в себя и в частности в свою плавность и чувство музыки настолько же сильно, насколько влюбился он.       Хотя что ему мешает это сделать?       — Плавный такой, мягкий, красивый, я всё смотрел на тебя на съёмках и думал, что никто не умеет так танцевать, даже если ты просто по сцене ходишь и руками иногда машешь, — Арсений улыбается, глаз по-прежнему не отрывая, немного отстраняется, чтоб обхватить Антона за запястья, и водит их корабликом из рук из стороны в сторону, разводит то широко-широко, то оставляет где-то на уровне бёдер, что остаётся только подняться на носочки и поцеловать. Чуть позже, чуть больше терпения — сначала слова, потом чувства.       — Арс, — и это всё, что Антон выдыхает в ответ, на секунду пряча глаза и поджимая губы, но потом снова возвращает взгляд, и этого Арсению более, чем достаточно.       — Я тебя тоже.       Песня почти заканчивается, но вместе с этим разносится, расходится на предпоследнем вздохе, а Арсений вдруг начинает бояться, что после неё опять настанет неловкая тишина, пропадёт магия в воздухе, как золушкина карета после полуночи, схлопнется что-то такое важное, что наполняет их сейчас и заставляет двигаться не намеренно, а как-то инстинктивно. Но Антон не даёт поводов в себе сомневаться: прижимает его обратно к себе, медленно перетаптывается, проводя их обоих по маленькому кругу, тихонько гладит поясницу и задумчиво чему-то улыбается. Или кому-то — единственному кому-то, кто есть сейчас рядом.       И Арсения это укачивает. Дарит такое волшебное ощущение спокойствия и умиротворённости, и он купается в своей влюблённости в Антона, в песню, во всю эту атмосферу, а где-то внутри по венам тягучей патокой растекается и оседает в крови чувство совершенно простого, домашнего, родного счастья. Такого, которое не запускает от насыщенности эмоций целые фейерверки в груди, а будто наоборот приглушает их, чтоб не мешали своими шумящими взрывами самому важному, которое неслышное, невидимое.       А их ставший уже в какой-то степени легендарным и вечным «Perfect» всё-таки подходит к концу, но это совершенно не значит же, что и танцы заканчиваются тоже? Арсений хочет ещё: и смотреть, как танцует Антон, и самому танцевать, и танцевать вместе с ним, в непосредственной близости, и просто дёргаться и дурачиться подо что-нибудь незамысловатое и подвижное. Но включается Лазарев, и не «Лаки стренджер», чтоб расслабиться и потусить, а «Снег в океане», и кто бы в антоновом плейлисте сомневался.       Антон жмурится, смеётся почти беззвучно и падает Арсению на плечо, цепляясь за него ещё и руками, и Арс смеётся тоже. Не то чтобы песня смешная, так-то вообще нет, просто они дураки и им хорошо, и отсюда все ноги растут.       — Господи, какая ты фанатка, — хмыкает Арсений и думает, что Маше Васнецовой из «Папиных дочек» стоит передать лавры первенства лазаревской фанбазы Шастуну, потому что он явно заслуживает их гораздо больше.       — Ну я вообще-то не виноват, что песня — разъёб, — Антон даже не отрицает, только язык показывает из детской вредности, а Арс порывается его укусить, но не успевает: так и клацает зубами где-то у губ, приподнявшись на носочки, потому что даже семь сантиметров разницы в росте в их случае воспринимаются семью метрами.       И это дурашливо-расслабленное настроение так сильно не подходит песне, в которой вообще-то серьёзно всё, о расставаниях и встречах, о том, кто там стал кому чужим, в отличии от Эда Ширана, у которого было сплошняком о любви, прекрасном прошлом, настоящем и будущем, где всё всегда долго и счастливо, но в чём-то Лазарев всё-таки выигрывает: под него Антона разносит больше, а Арсений готов наблюдать за этим хоть целую жизнь.       Антон же прям кайфует: поёт, вскидывает руки, машет ими, сжимает у груди, глаза зажмуривает, голову запрокидывает, качаясь на полусогнутых ногах, а Арсений в какой-то момент даже танцевать перестаёт, потому что от него оторваться не может. Такое ощущение, что ему даже ответить нечем, потому что, ну, кто вообще смог бы? Против такого Шаста, который настолько проживает все мановения музыки каждой своей клеточкой?       А на словах про глаза, которые как снег в океане, он, конечно же, обе руки в сторону Арса возносит. И это было, пожалуй, ожидаемо, но Арсений всё равно растекается в улыбке и чувствует, как к щекам и шее приливает смущённый жар. Это тот случай, когда можно посвящать друг другу песни, самостоятельно не придумывая ни текста, ни мелодии, и спасибо Серёже за то, что эти песни у них теперь существуют, и за то, что они так нравятся Антону, что он отпускает себя и уходит в разнос, завораживая своими движениями и передаваемыми в них эмоциями — вот за это особенно, прям от души спасибо.       Арсений снова цепляется за его шею, обвивая её руками и чувствуя себя в этот момент таким прекрасно маленьким — и по размеру, и по восприятию мира. Антон улыбается, снова притягивает его к себе, и они опять кружатся в этом медляке, где из движений только перетаптывание на месте и, может, ещё покачивания головой. Но в таком танце всё равно больше, чем во всех профессиональных постановках и замысловатых рисунках вместе взятых, потому что он такой искренний, такой влюблённый, так идеально делится на двоих без остатка, что невозможно не расчувствоваться.       В какой-то момент Арс понимает, что не выдерживает. Антон красивый, Антон плавный, Антон большой и мягкий, и в его руках можно не только спрятаться от всего плохого на свете, но и найти в их прикосновениях всё хорошее этого мира тоже. У него просто милейшая кудрявая чёлка, самые шоколадные родинки, самые добрые глаза цветом как травушка в родной деревне из беззаботного лета в детстве, а ещё самые манящие губы. И всё это притягивает, магнитит, очаровывает — влюбляет.       «Как опять не влюбляться, в тебя не влюбляться, скажи?» — действительно.              Арсений целует его первым, хотя Антон, кажется, потянулся ровно в тот же момент, просто не успел и отдал инициативу, а Арс и рад до чёртиков: ему безусловно нравится, когда Антон берёт всё — и его в том числе — в свои руки, когда сам лезет и тянется, когда гладит, трогает, целует, заставляя Арсения, так-то взрослого опытного мужчину, совсем расплываться, будто всё — впервые. Но и самому тоже иногда хочется поактивничать, и сейчас внутри Арса горит желание показать Антону, как сильно он в себя влюбляет каждой мелочью, каждым движением.       И он показывает. Показывает, сминая пухлую нижнюю губу, обводя по контуру языком, прижимаясь ближе и зарываясь пальцами в волосы на затылке. Если много лет встречаться, то зачастую у людей со временем теряется всё желание чего-то постепенного, как будто всё уже давно пройдено, оставлено позади, и прелюдии и нежности сокращаются до короткого чмока в щёку перед выходом из дома, но Арсений, наверное, в силу того, что живёт на два города и не может ощущать Антона физически в любой момент, когда только захочется, а хочется примерно всегда, до сих пор не растерял свою чувствительность к поцелуям. Именно таким: неспешным, тягучим, долгим, ведущим не в постель, а в само небо.       А у них ещё и под музыку — совсем как в фильме. Но эту истину страстей и правдоподобие чувств Арсений при всём своём актёрском мастерстве никогда не сыграл бы столь же ярко ни с кем другим, хотя даже жаль, что таких красивых и пропитанных чувствами сцен никогда не увидит мировой кинематограф.       Дыхание сбивается, сердце стучит тяжелее, как будто отдаёт половину своих ударов Антону, а Арс всё целует и целует, смакуя вкус губ, не в силах отстраниться и вернуться в реальность. И плевать уже, что Лазарев своё отпел, что включилось что-то другое, иностранное и незнакомое, а потому не такое атмосферное для них двоих, но как же это всё неважно, когда есть Антон, который скользит ладонями по пояснице, талии, бокам, проникает под футболку и оглаживает рёбра и спину, обжигая кожу холодным металлом колец и пуская по ней мурашки толпами… Арс от этого выпадает совершенно, разрываясь между контрастами медленных поцелуев и размашистых касаний, от которых не спасает даже ткань, а Антон инициативу перехватывает, теперь уже целует сам, совсем легонько Арсению губу прикусывая, и как же, мать его, чувственно. Слишком сильно.       — А я ведь завтра не увижу, как ты танцуешь, — когда воздух заканчивается, вынуждая оторваться, с лёгкой ноткой разочарования и обиды шепчет Арсений, но по-прежнему в ничтожно мелком расстоянии от приоткрытых губ Антона, чтоб в любую секунду можно было приникнуть к ним снова. И дрожаще выдыхает, потому что не хочет мириться с тем, что для него команды уже закончены, а с ними и место в первом ряду с идеальным ракурсом на танцующего Антона.       — Ты можешь сесть в зал с Серёгой или по камерам из режиссёрской смотреть, — Антон переносит одну руку с талии на щёку и с любовной улыбкой поглаживает, а Арсений закрывает глаза, слабо улыбается и тянется за этой нежностью, за его родной ладонью, как какой-то котёнок.       — Но это не совсем то. Даже совсем не то.       — А что ты хочешь?       — Хочу, чтоб ты чаще танцевал дома. Вообще всегда. Пожалуйста. Ты очень красивый, — Арсений со стороны звучит, наверное, как ребёнок, который чуть ли не со слезами на глазах рассказывает об игрушке, которую увидел на прилавке магазина и теперь спать спокойно не может, мечтая о ней днями и ночами, но Антон правда так на него влияет, и с этим невозможно ничего поделать. Да, честно говоря, и не хочется.       Антон усмехается краешком губ и целует, только теперь уже не протяжно, а лишь парочкой секунд, оставляя невесомый след от полного теплоты и нежности чмока. На каком-то языке наверняка это обозначает что-то вроде: «Хорошо, обещаю». Или просто «Да». Или «Я тебя люблю». Это всё так смешивается, что скорее не в самих словах, а в том, каким тоном и с каким выражением они слетают с губ, и даже если не слетают, а остаются на проводах ментально-миндальной связи — Арсений слышит, Арсений чувствует, и это тоже своего рода музыка. Особенная, ни с чем не сравнимая.       И они всё ещё усталые, но всё ещё счастливые. А завтра опять съёмки, а после них — новые проекты, и гостевые, и собственные, и так по бесконечному кругу, но если в нём есть место вечерам с танцами под Ширана и Лазарева на кухне, то планета определённо крутится по правильной оси.