Неуместно

Все было… Странно, наверно? Шнайдер никак не мог решить для себя, подобрать нужное слово. Не плохо, не прекрасно — непонятно. Он… И Пауль… Мысли буксовали, как увязшая в снегу машина, каждый раз, как Шнайдер вновь и вновь возвращался к этому этапу своих рассуждений. Вместе? Любовники? Пара гомосеков? Они даже не трахались! И поцеловались лишь раз, и при этом Пауль был пьян, и Шнайдер тоже, и все получилось так быстро, смазано и неясно… Пальцы уколола фотография, и Шнайдер, встрепенувшись, на автомате быстро нарисовал автограф. Точно. Автограф-сессия. Отвлекаться было, ну… Как минимум неприлично. Напротив них толпились люди, очередь, казалось, была бесконечной, конец ее прятался уже на улице, за поворотом, а Шнайдер был не здесь и не сейчас. В голове повис туман, он рассеяно путался в карточках, забывая, какую уже подмахнул, какую нет, не знал, куда деть руки и совершенно не слышал ни людского гомона, ни шуток коллег по группе, сидящих справа. А слева сидел Пауль. На глаза попалось опустившееся на столешницу очередное фото, где вместо своего лица Шнайдер увидел округлую, крупную почеркушку. Собственность Пауля Хайко Ландерса. В лицо бросилась краска, и Шнайдер почувствовал, как горят щеки. Поцелуи Пауля в тот раз были влажными, смазанными, и приятного в них почти ничего не было… Вот только Шнайдер все равно чувствовал себя так, будто его пожирают заживо, будто любой шажок назад — и он безоговорочно проиграл, сдался добровольно в плен, даже не попытавшись оказать сопротивление. Пауль напирал, глотал жадно один на двоих воздух, отнимал дыхание, сминал сопротивление. И сейчас, разглядывая округлые буквы на фотографии, Шнайдер снова с головой окунулся в это чувство. Принадлежности. Он закрыл глаза, быстро подписывая фотографию и отправляя ее дальше по столешнице. Затапливало ощущение беспомощности, причудливо смешивающееся с чувством спокойствия, беспочвенным предположением, что дальше будет только лучше. Откуда оно пришло? Шнайдер не знал и мог только растерянно постукивать себя маркером по губам. — Дразнишь меня, — прозвучало слева совершенно внезапно, а затем в плечо с болью уперлось что-то твердое. Шнайдер вздрогнул, скосил глаза, рассматривая красную макушку Пауля, решившего, что прижаться к его плечу на глазах у целой толпы — хорошая идея. Послышался смех, защелкали фотоаппараты, и Шнайдер крепче сжал челюсти, делая вид, что не замечает ни этого, ни недоуменных взглядов коллег, от которых чесалась кожа, показывая, что полностью все контролирует. Хотя это было далеко не так. — Каким именно образом я тебя дразню? Странно, но он почему-то до сих пор не дернул плечом, заставляя Пауля вновь сесть ровно. Что это было? Усталость? Смирение с неизбежным? Это страшно или это нормально? В нынешнем своем состоянии Шнайдер не мог утверждать, что уверенно сидит на стуле, а стул стоит на твердом полу. Ему казалось, что он вот-вот провалится куда-то, полетит спиной вперед бесконечно вниз. Или это просто так бешено колотилось сердце. Чертов Пауль даже чем-то изначально приятным выбивал его из равновесия. — Маркером у своих губ. Я при виде такого сразу начинаю думать, что вместо маркера мог бы быть… Толпа взволнованно всколыхнулась, высокая волна гомона накрыла по самую макушку, и остаток фразы Шнайдер не расслышал, хвала всем святым. До этого ведь не дойдет? Или дойдет? В памяти всплыли воспоминания-ощущения про руки, шарящие по талии, по животу, сжимающие кожу с силой везде, где могли дотянуться. Влажный язык, обводящий губы, привкус алкоголя, беспомощность, тянущее чувство, сдавившее пах, горячий ком из крови, сконцентрировавшийся ниже, между бедер, теплое тело, прижавшееся так близко, что Шнайдеру казалось, что он чувствует чужое сердцебиение… Все это, все то, что Пауль делал с ним не так давно — такое реальное, будто сейчас они находились не в магазине, а в полутемной комнате с грохочущей музыкой, той самой, в которой было так много алкоголя и вседозволенности, вырвавшейся из самых глубин. — Ты переживаешь? Пауль отлип от его плеча, и они встретились глазами. В глазах Пауля было тщательно скрываемое беспокойство, привычно уже прикрытое бравадой и насмешкой. В глазах самого Шнайдера, как он подозревал, была обреченность и животный страх неизвестности. Он не знал, чего можно было ждать в дальнейшем, во что выльется то, что Пауль открылся ему, а Шнайдер, скорее всего, оказался не готов. Разрушенная дружба? Угроза группе и карьере? Оскорбления и насмешки? Это было даже не неприятие поцелуев как таковых. Шнайдер сам не знал толком, что же именно это было. Он мотнул головой, одним этим жестом говоря, что сейчас не время и не место. Они в окружении фанатов, они заняты делом, Рихард странно косится, а Пауль… Пауль прижимает горячую ладонь к бедру Шнайдера и не похоже, что собирается убирать руку в ближайшее время. — Скажи мне прямо, четкими фразами, что не хочешь — и я больше… Не буду больше ничего делать. Но только если ты правда не хочешь. Если же есть сомнения — знай, что я хочу не только… — рукой, чтобы не тратить понапрасну слова, Пауль намекающе скользнул вверх-вниз по внутренней стороне бедра, невесомо поглаживая, щекоча кожу сквозь ткань брюк, — …при всех. Но и так, чтобы никто не видел. И не так целомудренно. Захотелось долго выдохнуть, позволяя эмоциям звуком вибрировать в горле, выпуская все напряжение и пряча лицо в ладонях. Жаль, что сейчас Шнайдер не мог сделать чего-то подобного. Ему казалось, что все смотрят только на него с Паулем, что стола нет и ничего не скрывает, как нагло и жадно Пауль шарит рукой в опасной близости от члена, но это, конечно же, было не так. Фанаты проходили мимо, их восторженные взгляды были невидящими, и всех интересовали только чертовы карточки. — Я не знаю. Ничего не знаю. Не при всех, мне… Стыдно. Неловко. Перестань. Шнайдер сцепил нервно в замок пальцы, а лукавая ухмылка Пауля будто не по его лицу растекалась, а по венам и непременно — ядом. Затем последовал тихий хмык. — Значит, поговорим. Потом, где-нибудь, где будет тихо и спокойно. Пауль отвернулся, а Шнайдер поймал себя на мысли, что от руки на его бедре в паху скручивается болезненный комок напряжения.