Я презираю Ференца Листа

Глава Первая: После концерта.

      5 января 1833 года, поздний вечер после долгого дня сочинений и кашля подле фортепиано.       Я презираю Ференца Листа. Да, именно так. Слишком уж его переоценивают. Если бы я захотел перепрыгнуть с эго его на его талант игры, то точно сломал бы несколько костей, если бы не умер. Каждый раз, когда он садится за рояль, девушки падают в обморок, а богатые их родители хлопают в ладоши. Музыка его — не боле чем эпатажный спектакль. Всегда использует сложнейшие приемы, двигается телом да рожи корчит на сцене, аки шлюха какая. Если в этом причина его популярности, то музыкальный мир прогнил. Прогнил, говорю! Они не знают ни настоящего таланта, ни музыки. И люди все, что приходят на концерты его и пишут ему письма. Стадо баранов! Не осмеливаются даже судить об искусстве.       О внешности его даже говорить не хочу. За свои двадцать три года существования ни разу не видал подобных. Это его большое квадратное лицо, тонкие, словно бумага, губы и распущенные волосы, свисающие на глаза! Во что превратилась мода! Неудивительно, что все девчонки просят у него по пряди; их столько, что каждой девушке да маме ее во всем Париже хватит.        А продажный, ей богу, давать несколько концертов в неделю, просто высасывая всю свою славу да популярность. Когда пишет он, все ноты и тоны проглатывает, превращая их в полнейшую неразбериху!

***

      6 января 1833 года, раннее утро.       Тем не менее, я все же пошел на его концерт последним вечером. Просто посмеяться над мерзостью, да как злоупотребляет он инструментом этим и всеми, кто им наслаждается. После двухчасовых попыток не вскочить со своего места и не уйти, все наконец закончилось, и он встал, чтобы встретить аплодисменты толпы, как жадный недокомпозитор, коим и является.       После аплодисментов я поднялся и направился прямиком к выходу. Видимо, не заметил, как быстро тот сам ушел, ведь, только вышел я на улицу, он выскочил через заднюю дверь и направился ко мне. — Мсье Шопен! Шопен! — остановил он меня.       — Герр Лист? — воскликнул я с долей удивления и ужаса.       — Вы пришли на мой концерт! О, какая честь. — он подошел, чтобы схватить и поцеловать мою руку. Я с отвращением отдернул ее как можно скорее, хотя и заметил, что щеки мои покрылись румянцем.       — Да, пришел. Не в первый раз, но, полагаю, вы не замечали.       — О, замечал! Просто не успевал поприветствовать вас. Лишь взглядом замечал, да и все. — произнес он, эго его прямо-таки ликовало в последнем предложении. Какая гадость.       — Ах, да, конечно. А теперь извините меня, сегодня вечером я принимаю гостей. — ложь, никто не захочет со мной ужинать. Что угодно, лишь бы избавиться от этого дурака.       — О, но позвольте мне хотя бы проводить вас до дома, это было бы величайшей честью. — Лист поразил меня одним из этих листовских взглядов. Слегка нахмуренные брови, приоткрытые губы, какое-то грустное, жалобное выражение лица.       Я задумался. С одной стороны, если бы я позволил, никогда бы не простил себя за это, но все музыкальное общество Парижа сочло бы меня непристойнейшим, если бы я его просьбу отклонил.       — Ну хорошо. Прошу, следуйте за мной до дома. — сказал я, лишь слегка улыбнувшись.       — О, благодарю вас, мсье Шопен! Уверяю вас, вы ни капли об этом не пожалеете.       Ха, если бы он только знал!

***

Глава Вторая: Я заблуждался.

      6 января 1833 года, полдень.       Мы начали идти. Сначала никто из нас ничего не говорил, пока рот не открыл Лист.       — Мсье Шопен, я действительно, э… Наслаждаюсь вашей музыкой. Она дает такие… Такие смешанные чувства. — вы просто обязаны были слышать, как он изо всех сил пытается сделать комплимент кому-то, кроме себя, комично, но все же искренне. Честно говоря, я был очень удивлен, до сих пор очень удивлен комплиментом. Но я все равно презираю его всем своим существом!       — Спасибо, сэр. Честь для меня. — сухо ответил я и, избегая зрительного контакта, повернулся к нему своими недавно отросшими бакенбардами.       — Хм, — выдохнул он.       — Мсье, вы в порядке? Вы выглядите слегка… Как бы так выразиться… Не в духе? Это из-за вашей болез…       — Не упоминайте это, по крайней мере, при мне. Это глубоко личное дело, и мне НЕ нравится, что вы его затрагиваете! Что угодно, только не это. — на самом деле то, что я был не в духе, не имело никакого отношения к… Этому. Признаюсь, я чуть не наорал на него на улице или, по крайней мере, не зашипел. Но в этот момент я почувствовал к нему симпатию.       — Прошу меня простить.       — О, прошу прощения. Не знал, что вы чувствуете. Пожалуйста, простите меня.       Как вы можете себе представить, я был совершенно сбит с толку тем, что Ференц Лист из всех людей проявил сострадание и понимание к такой посредственности, как я. Я был ошеломлен.       — Нет, вы меня извините… Но вы… Вы только что извинились передо мной? Ох, простите мою неучтивость, я и впрямь сегодня не в духе.       — Конечно, извинился. Как любой порядочный мужчина.       А он продолжает удивлять.       Мы шли молча еще некоторое время — я был в таком шоке, — когда мимо нас прошла группа из трех девушек, которым не было и двадцати, хихикая со своими мужчинами под руки.       Когда они обошли нас, Лист проследил взглядом, пока те не оказались слишком далеко, а затем снова повернулся ко мне.       — О, вы видели этих девушек? Никогда не встречал никого подобного с тех пор, как оставил Восточную Европу! Но здесь, во Франции?       — Они тоже южные поляки, Лист. Разве вы не заметили их акценты и черты лица? — сказал я, совершенно не тронутый их обаянием. Наверное, меня никогда не тянуло к прекрасному полу.       — Боюсь, что нет. Но они самые что ни на есть роскошные в округе. Такая нежность и мягкость. Неужели в Польше все так великолепны?       — Нет, конечно, нет, что заставило вас думать о такой глупости? Мы все такие же разные, как французы и венгры. — я разочарованно вздохнул. Он действительно не знал этого.       — О, просто кажется, что у всех, кого я встречал, представителей этой национальности такие же элегантные черты лица, как у этих девушек. — сказал он, глядя мне в глаза. Сперва я немного растерялся, но потом до меня дошло.       К концу прогулки я должен был признать, что ошибался насчет Ференца Листа.

***

Глава Третья: Прощание.

      6 января 1833 года, вечер.       Когда мы, наконец, дошли до моего дома за долгим разговором, к моему большому удивлению, мы действительно насладились обществом друг друга. Пришло время остановиться и попрощаться.       — Ну, мсье Шопен…       — Просто Шопен, пожалуйста? — я мягко улыбнулся ему. После столь протяженных разговоров такие формальности ни к чему.       — Ну, Шопен, спасибо, что позволили мне проводить вас до дома в эту прекраснейшую ночь. Было приятно познакомиться с вами. — вежливо сказал он.       Я постоял некоторое время в раздумьях. Так грустно прощаться.       — Да, прекраснейшую, но все же удовольствие от нее досталось только мне, Лист. Пожалуйста, приходите ко мне в гости как-нибудь, хорошо? Это согреет мое сердце.       — Приду, как только смогу, не беспокойтесь. Передайте от меня привет всем, кого увидите, и насладитесь этим прекрасным вечером.       — Передам, а вы поприветствуйте вашу жену от меня. Прощайте, Лист, до новых встреч.       — Вы тоже, Шопен! До свидания.       — Да, до свидания.       Я стоял, не зная, что делать и говорить, собирался наклониться и обнять его, но передумал: он все равно уже был на пути к двери. Я прошел в свой кабинет и, размышляя и вздыхая, просидел какое-то время.       Таков был первый раз, когда Фредерик Шопен осознал, что завидует тому, что (или кто) принадлежит кому-то другому.       И первый раз, когда он соскучился по компании эгоцентричного, но заботливого и, может, даже немного милого Франца Листа.       Спустя семь лет болезнь окончательно взяла верх, и он умер, не обмолвившись ни словом о своих тайных чувствах к другу, которого знал много лет.