Цена

— Убил… Всех убил. И твоего шпиона тоже. Дилюк не часто убивал. Совсем нечасто, и тем более обычных людей, похитителей сокровищ, которые просто свернули не туда. Глаз порчи невероятно могущественная вещь. — Ничего не убил, это Фатуи. Я сам виноват, Дилюк. С тобой все в порядке. — Кэйа склонился на обессиленным братом, которого, помимо прочего, терзало еще и чувство того, что он моральный урод и в целом хуже монстра. Взгляд стеклянный. Совсем не похоже на того, кто прожил четыре года в жестокости и насилии. — Убил… — Ну-ну, тише, Люк, пойдем. Рыцарь, чувствуя бесполезность слов, помогает другу дойти до дома и оклематься. Дилюк просит его уйти, замечая несколько лишних седых прядей и морщин, которых раньше точно не было.

***

— Тарталья. — Ох, неужто сам капитан пожаловал? Желаешь проверить свои силы? На лице Альбериха ни тени улыбки. Мужчина полностью серьезен, и это даже пугает. — Дело есть. Аякс кивает, стирая улыбку в ответ и внимательно слушает. — Знаешь, мой братишка собирается использовать Глаз Порчи. По моей просьбе. И я знаю, какие от этого могут быть последствия. — рыцарь глядит в пол, не в силах обнажить нежную душу перед этим Фатуи. — Я не хочу, чтобы он испытывал боль по моей вине. Я хочу забрать эту тяжесть у него. Аякс поджимает губы. Брат. — Кэйа, ты уверен, что он бы хотел этого? Он ведь сам согласился… — Да мне насрать! Он должен жить, понимаешь?! — капитан не на шутку заводится. Конечно, он понимает. Понимает даже лучше других. Если бы Тевкру грозила опасность… О, Царица, он бы даже не думал о том, правильно ли поступает. Чайльд сейчас не видит соперника, дипломата из Монда или веселого знакомого. Он видит героя, у которого одна слабость — родной человек. И по этой слабости собираются ударить. Ему нужна помощь. — Я решу. Не переживай за братишку, все будет в порядке. Только цену, возможно, придется заплатить двойную. — Да хоть пытайте веками, я не изменю решения. — Ты можешь быть важной фигурой в будущем. Ты принц, Альберих, на тебе ответственность. — Чайльд понимал, что образумить капитана невозможно, но стоит хотя бы попробовать. — Даже не пытайся. Я все сказал. Тарталья выдыхает. Он не может просто убить Кэйю, но и лишить его света в жизни не может.

***

Жизнь будет разрушена. И только посмотрев в зеркало, Кэйа поймет, каким образом. Он состарится в два раза быстрее тех солдат сопротивления из Инадзумы. И противостоять этому никак нельзя, ибо если он нарушит правила — погибнет Дилюк, однако Кэйа даже не сомневается. Он сделал все правильно. — Ну хоть так помру в старости, а не в бою. — капитан хрипло смеется, глядя в зеркало, и на него накатывает жуткая усталость. Он ложится спать прямо на диване, банально забывая о том, чтобы дойти до спальни.

***

— Кэйа, что с делом о главе похитителей? — Каких похитителей? Джин смотрит, как будто услышала жутко несмешную шутку. В подчиненном что-то изменилось, но она не может понять, что. Но Альберих не смеется. Даже не улыбается. Его лицо выглядит ужасно озадаченно. — Вы нашли улики? — Нет… Джин вздыхает. — У тебя же была схема расследования, почему она не работает? — Магистр возвращается к бумагам, прикрывая рукой голову. — А, этот главарь мертв. Его нельзя было нейтрализовать без жертв. Простите. Рыцарка кивает, а капитан удаляется в свой кабинет. Долго всматривается в схему на доске, но… Чем дольше всматривается, тем меньше понимает. Вот оно. Деменция. Мозг иссыхает, и никогда не вернется. Кэйа обреченно вздыхает. Да уж, не забывчивым идиотом он мечтал покинуть этот мир. На третий день слишком быстро прогрессирующей забывчивости Альбериха, магистр решает дать ему небольшой отпуск. Стресс ни на кого хорошо не влияет, а этот пару дней отдохнет и будет как новенький. Кэйа не будет как новенький. В этот день он запирается дома. Еды должно хватить, а когда закончится… Судьба, значит, такая. Но не успевает взойти солнце, как слышится настойчивый стук в дверь. Кэйа, подходит, бурча и шаркая — суставы тянет так, что просто невозможно. Открывает дверь, видит красноволосого господина. Узнает не сразу. — Ох, Далок, солнце мое. Проходи. — Кэйа? — Рагнвиндр застывает в дверях, видя перед собой седого, сгорбившегося человека, который еще вчера был блистательным Зимним клинком. Винодел вежливо поправляет свое имя на Дилюк, на что старик кивает и проходит на кухню заваривать чай. — Люк, ты что-то хотел? Сердце пропускает удар. Неужели притворяется? Да быть такого не может. Нельзя в таком состоянии притворяться, да и зачем? — Я… Просто зашел проведать. Не стоило прогонять тебя тогда. Дилюк видит, как напряженно мужчина вспоминает, о чем идет речь. Лучший детектив, самый острый ум Ордо Фавониус забывает имя брата и события совсем недавнего прошлого. Просто не верится, да и не хочется верить. — Ну, как видишь, я в относительном порядке. Истрепался правда… — Кэйа сам вспоминает, каким чудесным молодым человеком он был пару дней назад. Не зря он был кандидатом в лучшие внуки Мондштадта. Жаль. Очень жаль. Да кому он вообще врет? Какой уже смысл скрывать? — Сильно истрепался. Недолго мне осталось. Кусочки в не самом остром уме винодела быстро складываются. Глаз Порчи. Старение. Смерть. — Ты… — Да, мой хороший. Это все Фатуи. Дилюк не может дышать. Он виноват, он, он он! Он не смог, не уберег, не защитил, не подумал… Какой кошмар. Это он убил самого лучшего детектива и самого сообразительного рыцаря города, он погубил надежду Монда на предотвращение, и, кажется, еще что-то более важное. — Кэйа… Кай, боже мой! — Нет-нет-нет. Не нужно и без того короткий остаток моей жизни превращать в панихиду, ладно? Давай лучше я заплету тебя, а потом почитаем книжку. — Кэйа накрывает ссохшейся рукой белую, молодую ладонь, и сжимает ее. Винодел не может отказать. Сейчас не время для обид, гордости, гнева и прочего, что он так лелеял в себе эти годы. Потом. Если получится. Альберих еле вспоминает, как плести косу, пропускает несколько прядей, и невозможно не заметить, как трясутся его руки. По щеке Дилюка капают слезы, одна за одной, но тот их очень старательно сдерживает. Кэйа и сам начинает плакать — сам не знает почему, просто что-то в носу резко щиплет; и прикладывает все усилия, чтобы погладить очаровательное лицо. Рагнвиндр сглатывает и решается поднять глаза на их отражение. Опускает почти сразу, не в силах вынести. Кэйа настолько слаб, насколько никогда не позволял себе быть. Он и не плакал никогда. Вообще. Только маленького Люка в детстве успокаивал. — Дилюк… Ты такой красивый. Спасибо, что остаешься со мной. Мужчина слышит, что слова даются с трудом, и от гнета вины сам почти шепчет. Да, конечно, это все Фатуи, но блять… — Пойдем. Пойдем, я почитаю тебе. Он помогает другу дойти до постели, и тот почти сразу засыпает, но скоро просыпается и внимательно слушает каждое слово, пусть даже и не всегда улавливает смысл. К вечеру становится хуже, и Дилюк зажигает свечи, не отходя от кровати. Если он хоть на секунду отвернется, и Кэйа… Архонты, нет. Никогда. — Люк. — дыхание свистит, и Рагнвиндр подрывается, крепко сжимая чужую руку. — Люк, не вини себя. Я сам выбрал такой финал. — Почему? — ему слова даются не намного проще из-за тяжести, которая сейчас как будто скопилась в горле. Любимый, пусть и достаточно далекий человек, уходит. Совсем скоро, и так хочется оттянуть этот момент, сделать так, чтобы он никогда не наступал, но любые грандиозные планы могут не сработать, и в тот самый момент его может не оказаться рядом. Так нельзя. — Я бы не выдержал, если бы с тобой было то же самое. Прости. — Да если бы я знал… — Нет, нет. Ты должен жить. Ты так важен стольким людям… Ты оберегаешь всех. И я хоть раз тебя сберегу, братишка… — Нет… — Дилюк целует холодную жесткую руку, а затем заглядывает в глаза. Глаз. Повязку он, похоже, никогда не снимает. — Я так люблю тебя, Кэйа, ты даже не представляешь. Ему трудно уже вообще что-то представить. Ему так хочется спать. — Я тоже тебя люблю, солнце. Больше жизни люблю. Только не плачь по мне сильно. Какое-то время они просто молчат, поглаживая пальцами друг друга. В один момент винодел склоняется к лицу, чувствуя уже тяжелое дыхание, и коротко целует в губы. Наверное, это самое важное, что сейчас должен почувствовать капитан. Любовь и прощение. Безусловные, самые сильные. — Что-то… нехорошо. — совсем слабый старик рвано выдыхает. — Не уходи… Только не уходи, пожалуйста, Кай. Я все сделаю, только задержись еще немного! Но Кэйа уже ничего не слышал и не видел. Он больше не дышал. И, осознав это, Дилюк наконец разревелся. Это было не быстро, у него было время, чтобы все осознать А вот на то, чтобы отпустить, не было. Поэтому он сжимает руку, до тех пор, пока она не становится совсем холодной, а на постели не появляются пятна трупной жидкости. Ушел. Дилюк остается один с телом любимого человека. Нужно позвать сестер собора и похоронить по-человечески. Дилюку уже проще, зная, что конец Кэйи прошел в заботе и любви, и можно уже обижаться и заботиться о своей гордости, вот только не получается совсем. Эта любовь была самой искренней, на которую только способен магнат. Только пугает то, что второй самый близкий человек, не раз названный предателем, фальшивкой и идиотом, погиб, защищая Дилюка. От той же силы, от той же вещи. Это, наверное, проклятие. Он больше ни к кому не сможет привязаться и полюбить. Больше никогда, ведь он просто не выдержит такого еще раз. Он дальше оберегает Мондштадт, и с каждым днем становится все мрачнее. Каждое утро встречает рассвет на небольшой могиле у дерева на обрыве. И сегодня призывает меч, слыша неожиданный шелест в верхушке соседнего дерева. Тарталья неудачно спрыгивает, забыв, что не поменял водные клинки на лук. — О, мастер Дилюк. Наслышан. — Фатуи… — лицо Рагнвиндра искажается в гневе, и ему кажется, что он прямо сейчас убьет это отродье. — Чертовски прав. По Аяксу не скажешь, что он так же убит горем. Только вместо фантомной вины его терзает самая настоящая. Это он все устроил. Зато Дилюк действительно жив, здоров, и стоит прямо перед ним, еще больше улучшив навыки боя. — Перед тем, как кидаться с мечом, выслушай. Он попросил у меня помощи. Дилюк резко обращается к могиле с инициалами. — Ты связался с ними. Как ты мог, сука! — удар по камню. Винодел не может здраво мыслить, создавать какие-то логические цепочки, ему плевать. Он видит только боль, но Тарталья резко хватает его за воротник. — Он отдал жизнь за тебя. Ты бы даже не умер, вероятно, просто постарел. — мужчина скалится и дышит поямо в лицо другому. — Он был принцем, от него многое могло бы зависить, но он выбрал тебя! — срывается на крик. — Он все, что у него было, отдал за тебя! И Селестия ему с таким раскладом ой как не светит, а у тебя хватает совести его в чем-то упрекать?! — отталкивает Дилюка от себя, и тот тяжело дышит. Не хочет признавать ничего из того, что сейчас происходит. — У тебя хоть сердце есть? То самое сердце внезапно собирается из мелких осколков, и Рагнвиндр скупо роняет слезы. Наверное, не стоит делать этого перед предвестником, но сейчас нет никаких сил. Да и если этот человек пришел на могилу, значит, стесняться нечего. — Он не должен был так поступать. Рука в перчатке понимающе ложится на плечо. — Он пришел в таком отчаянии, что ни секунду не сомневался в своем выборе.