Протянутая рука

Драко Малфой почти уверен, что облажался. Он поворачивается, чтобы посмотреть на лицо Гермионы Грейнджер — ее прекрасное, раскрасневшееся лицо — и пытается вспомнить, почему это плохая идея. Он уверен, что как только они смогут справиться с затуманенными мыслями после полового акта, то смогут придумать достаточно причин, чтобы расположить список в алфавитном порядке, составить круговую диаграмму или, может быть, распределить баллы по процентам, чтобы выяснить, по какой из сотен причин им не следовало заниматься сексом Его прошлое? Его имя? Тот факт, что он был ужасен с ней все их детство? Но они не упоминают ни о чем из этого. Он тяжело вздыхает и чувствует, как Гермиона проводит пальцами по линии его челюсти. Она хихикает, и Драко пытается вспомнить, когда в последний раз он чувствовал себя таким счастливым. Вот таким спокойным — не волнующимся ни о чем, ни о ком. Мир и даже его прошлое кажутся такими же далекими, как звезды в пасмурной ночи. Драко думает, что ему знакомо какое-то подобие этого чувства, но он не может его вспомнить. Не может вспомнить ничего кроме того факта, что теперь он знает, что у Грейнджер есть татуировка на спине. Маяк — как она объяснила, что это в честь ее родителей. Воспоминание, потому что она никогда не перестанет их искать. — Ты феноменальна, — сказал он ей, водя пальцами по давно уже впитавшимся в кожу чернилам. В ответ ее лицо покраснело еще больше. Она притянула его к себе и поцеловала, прежде чем он успел произнести хоть слово. Отпрянув от него она хихикает и говорит: — Ты как Давид. Давид Микеланджело. — Это кто? — Скульптура — она поднимает голову, с взлохмаченными кудрями, и смотрит на него. — Он должен был быть идеальным мужчиной. Теперь настала его очередь краснеть. — Ты мне льстишь, Грейнджер. Она качает головой. — Ты всегда был таким, знаешь ли. Идеальный, красивый. Просто я никогда… никогда не позволяла себе думать об этом. — свет от лампы отражается в ее глазах. Он протягивает руку, чтобы коснуться ее лица, и она наклоняется к нему, улыбаясь. Его сердце пропускает удар, потом второй. Теперь он уверен, что никогда не был так счастлив, даже когда впервые в жизни сел на метлу, когда получил письмо о зачислении в Хогвартс. Ничто не казалось таким правильным, как это. И он винил бы в этом алкоголь, но ни один из них не пил. Эта кровать, ее квартира, книги на полках и беспокойное сердце Гермионы Грейнджер рядом с ним. И эта реальность загоняет его в угол так внезапно, что слова вылетают сами собой. — Мне кажется, я влюбляюсь в тебя. Ее улыбка исчезает. И он проклинает свой бесполезный рот. Раньше он умел скрывать свои чувства. Раньше он умел хорошо контролировать абсолютно все слова, вылетающие из его рта. Вечно вежливый, его сердце привыкло прислушиваться к мозгу. И как же это было хорошо. Как прекрасно это было, потому что, говоря о том, что ты чувствуешь, ты только делаешь хуже. Только заостряешь тупые края неприглядной правды. Он называл ее грязнокровкой, когда они были молоды, и теперь он влюбляется в нее. Она, вероятно, ищет просто развлечение после расставания с Уизли, а он уже всего себе напридумывал. Обидно конечно. Так неловко быть влюбленным. Так совершенно ужасно, так по идиотски. Есть сонеты и песни, которые заставляют думать, что любовь — это просто неземное чувство, которое войдя в твою жизнь перевернет её с верх на голову. Но Драко не согласен. Любовь ужасна. Она высасывает из его головы любые попытки здраво мыслить и наполняет его отчаянной тоской. Это делает его гиперчувствительным. Он не чувствовал бы ее появления в каждой комнате, даже повернувшись спиной к двери. Он не жаждал бы ее так, как никогда раньше, даже если они только что занимались сексом. Гермиона смотрит на него, и он ждет, пока она выразит свой отказ. Он встаёт с кровати, прежде чем она может хоть что-то сказать. Он ругается себе под нос и поднимает с пола штаны, не решаясь включить свет. Поскольку она до сих пор ничего не сказала, это уже кажется самостоятельным ответом. Он находит свою рубашку, и когда он поворачивается, чтобы дотянуться до нее, она наконец говорит: — Что ты делаешь? — А на что это похоже? — я ухожу, потому что ты несправедливо милая и слишком прекрасна для этого мира. И я знаю, что если я останусь еще на минуту, то придумаю сотню глупых причин, чтобы вернуться, попытаться завоевать твое сердце. Чтобы заманить тебя в ловушку моей жизни. Моей испорченной жизни. Отравленной именем, которое является одновременно его судьбой и гибелью. — проносится в его мыслях — Ухожу — это все, что он может сказать ей сейчас. — Почему? Он поджимает губы. — Послушай, я извиняюсь за то, что выболтал это, и я не хочу, чтобы ты… думала, что ты должна мне что-то. Так что будет лучше, если я… — Мне кажется, я тоже влюбляюсь в тебя. — Что? Гермиона накидывает одеяло на свое тело, но ее шея остаётся обнаженной. Даже в тусклом свете лампы он может видеть цветущие засосы, которые он оставил на ее коже. Это заставляет его сердце биться чаще. — Я тоже влюбляюсь в тебя — она протягивает ему свою руку. Ту самую, на которой его тётушка оставила ей шрам. — Так ты можешь вернуться в постель? Его сердце казалось подпрыгнуло и остановилось. — Это плохая идея. Она пожимает плечами. — Наверное. — Это может усложнить нашу жизнь — Я не против. — Я даже не могу предложить тебе ничего стоящего. Я… я запутался, Гермиона. Она улыбается. — Я тоже. Он не может думать. Его колени трясутся. Безудержное счастье сталкивается с приливом ненависти к себе, за то, что усложняет ей жизнь. Но вдруг есть шанс? Шанс на любовь. Он ничего не может ей дать кроме любви. Но её будет так много, что она может утонуть в ней. Он может стать тем мужчиной, который остаётся с ней, когда ей снятся плохие сны, он может помочь ей найти родителей. Панси однажды сказала ему, что жизнь — это просто сгущение всех шансов, которые у них когда-либо были. Даже тех, которые они не рассматривали. Если Драко оглянется на свою жизнь, на те шансы, на которые он пошел, на свой путь, лежащий перед ним, то он увидит, что выход был. Альбус Дамблдор и Северус Снейп однажды протянули руки, чтобы спасти его душу, но он их не принял. Потом был Темный Лорд. Он не смог помешать родителям сунуть руку в пасть этого монстра. И вот Гермиона Грейнджер предлагает свою руку. Она так близко, что он может коснуться кончиками ее пальцев, даже не сделав и шага вперед. Свет из окна падает на её волосы. И из-за этого её пряди кажутся почти что нимбом. Верно — она ведь ангел, спасающий его. — Драко, — говорит она. — Вернись в постель. Гермиона Грейнджер протягивает руку. И, плюнув на все предрассудки и возможные последствия, Драко Малфой с замиранием сердца принимает её.