Сам не ведаю, что делаю

«Пикник Мракобесие и джаз» — гласила афиша, и Антон убедился в том, что попал туда, куда нужно. Он, конечно, припозднился, шеф не отпускал до конца рабочего дня, но слишком уж долго Городецкий плакался о том как ему на этот концерт хочется. Даже сравнивал его с Юлей в далёком прошлом, когда та просилась на «Текила джаз». Ну, почти одно и то же, и на концерт Пикника дозорный мечтал попасть ещё с относительной юности. Народу было много, даже больше чем Антон себе представлял. Иногда он считал, что слушает этот авангардный рок исключительно один, и больше никто о них не знает. Так не было с Наутилусом, их любили поголовно все светлые, а вот Пикник в Ночном все шутливо называли «музыкой для иных, которые не туда попали». Мотивы сакрального характера у них и правда были, этого не послушаешь со Светланой в одних наушниках. Пикник Антон и вовсе предпочитал слушать с дорогих «Sony», которые именно надеваются, и ни с кем не делятся твоей музыкой. Некоторым не стоит знать в какой сладкой истоме Городецкий находится, произнося строки про дьявола, что целовал лирическую героиню… Остается лишь надеяться что Шклярский подвержен светлому влиянию и не станет её играть. Да и альбом ведь новый, вероятность крайне мала. Жалко, что не удалось попасть на «Египтянина», но ведь тогда светлый бы окончательно сошёл с ума. Место бедному рабочему досталось далеко от сцены, но вполне достаточно чтобы её хорошо видеть. Ожидание было долгим, Антон даже было стал рыскать плеер, дабы послушать Пикник, о ужас, перед концертом Пикника. Но делать этого он всё-таки не стал, ведь куда занимательнее будет оглядеться по сторонам, и повыискивать иных. Сделать это ему было не суждено, на сцену вышел Шклярский, в свойственных ему чёрных очках. Как и весь состав Пикника, конечно, но Эдмунд Мечиславович притягивал к себе всё внимание. Отойдя от культурного шока, пропустив всё, что Шклярский коротко сказал, Городецкий услышал музыку. Манящую, прекрасную, волшебную… Во истину неземную, такое можно сотворить только если ты иной. Магией, или умениями, внутренней чуйкой, которая подскажет как играть на струнах человеческой души. И текст, какие у них тексты! Щемит сердце, кажется, будто не в то время ты родился. Да и не на той Земле. Словно стоило тебе быть плодом воображения писателя фантаста, что пишет о магическом средневековье, которого никогда не было и, дай бог, не будет. Но как же хочется! Антон растворялся в этой энергии бушующих сердец. Как все эти люди кричали, как он вспоминал текст, переслушанный многократно перед тем как явится сюда. Да, хороший альбом, на замечательной кассете, по смешной цене, сто рублей за искусство — это издевательство! Но дозорную чуйку не усыпить даже безумной радостью. Городецкий всегда считал, что если Шклярский и иной, но светлый. Но тянуло такой тёмной энергией, что почуяв её, страшно было и двинуться. Маг вне категорий? Остается надеяться, что данный индивид всего лишь любитель хорошей музыки, как и все тут. От Кореи до Карелии Завывают ветры белые, Завывают ветры белые, Путь-дорогу не найти. Замечательная песня, красивая, и немного отсылающая на идиотию некоторых граждан. Антон даже усмехнулся глупой шутке в голове: «А вы из какой Карелии? Северной или Южной?» Но в миг стало не до смеха. Вцепившись взглядом в сцену, светлый боялся и взглянуть в сторону от себя. Тёмная энергия, слишком близко… Уловили его? Неужели убить хотят? Вот тебе и конец, любимчик Завулона, и видимо, от тех же, кто тебя так нарек. — Антон, — Голос был знаком. Даже слишком знаком, до дрожи в коленях, до экстаза всем естеством. Почему его вообще слышно в этом хоре голосов? Кто же его обладатель, способный выключить в дозорном инстинкт самосохранения, способный заставить дозорного слышать лишь этот голос? Это не может быть он. Разве нечем заняться начальнику Дневного дозора в это время? Наверняка ведь есть… Антон повернулся, ошалев ещё боле, чем когда только вошёл в концертный зал. Завулон, чёрт бы его побрал, собственной персоной. Не может такого быть, Городецкий видимо совсем поехал, и во сне к нему пришёл он, под аккомпанемент Пикника. От Кореи до Карелии Сам не ведаю, что делаю. Светлый не проронил ни слова. Страшно, желанно и невозможно это всё, ведь он обязательно сейчас проснётся, обязательно… Завулон нежно притянул к себе руку дозорного, поцеловал её, произнося на чувствительную кожу слова песни. Городецкий даже не заметил как возле них стало просторно. Он уже не был прижат к другим посетителям концерта, вокруг образовалось достаточно свободного места. Наверняка заклинание… Непонятно каким образом рука Антона уже лежала у тёмного на шее, но раз уж она там уже лежит, надо бы и вторую туда же… Городецкого крепко обняли за талию. — Ой не ведаю, что делаю, — Завулон так отлично повторял текст, будто сам его и сочинил. Дыхание его, у самого лица, обжигало кожу, но хотелось ещё ближе, ещё теснее…- Меня тёмного прости. Антон сам потянулся к чужим губам. Ему хотелось этого, скрывать было бы глупо, и раз он уже тонет в чужих объятиях, то почему бы и нет? Причин было много, но на них уже было глубоко плевать. Только чужие губы на своих, только жар на языке, только Пикник фоном Люди на концерте всё ещё кричали, Городецкий просто их не слышал. Зачем слышать, когда можно чувствовать как стучит это чёртово тёмное сердце. — Какой у тебя уродливый свитер, Городецкий… — Завулон наклонился прямо к уху светлого, видимо, думая, что в шуме и криках тот не услышит. — Какой у тебя замечательный костюм, Завулон. — Не хочешь объясниться? — А что мне объяснять? Почему я не оттолкнул тебя? Захотел! Завулон лишь самодовольно улыбнулся. Какие у этого демона планы? Неважно. Важно, что у него нет планов на этот вечер. Не идут, а спотыкаются, Не поют, а заикаются, Не поют, а заикаются, Видно, скоро пропадать. Антон вновь передал всё своё внимание солисту. Рукой он ухватился за Завулона. Решил поразвлечься на концерте? Ну так пусть теперь не отходит ни на шаг, горланя песни Пикника. Эти чудесные, завораживающие, и такие иные песни.