Легион

      Майлз всегда был одиночкой — с самого детства. Ему было хорошо с самим собой. Да, профессию он выбрал не ту, которая предполагала замкнутость и асоциальность, скорее наоборот, но он все равно любил проводить свободное время наедине с собой. Но не настолько, чтобы чувствовать себя в норме, когда после возвращения из Маунт-Мэссив от всего мира пришлось отгородиться. Тоска, одиночество, боль… Это было совсем не то, что он искал в уединении. Покоя больше не было.       Психиатр, которого он — по сделанным далеким знакомым в счет погашения старого долга документам, — посетил несколько раз за последние месяцы, так ничего и не сказал дельного. Видимо, с таким случаем никогда не сталкивался…       «ПТСР и, возможно, шизофрения» — говорил он. Прописывал таблетки, которые Майлз пил чуть ли не горстями, самовольно увеличив дозу. Не помогало. Конечно, мертвецу так просто не поможешь. Апшер прекрасно знал, что после возвращения перестал быть человеком. Совсем не в метафорическом смысле. Люди умирают — он и умер в подземной лаборатории. Его расстреляли, почти в упор.       А потом он убил к чертям их всех. Разорвал нанитами в фарш, не открывая бессильно глаз. Взорвал изнутри, чувствуя, как захлестывает злость и отчаяние, как кровь — чужая кровь вперемешку с его собственной, — заливает рубашку, чувствуя на языке ее вкус, почти видя, как по стенам расплескивает чужие внутренности… Он настолько сильно хотел жить, что смог подчинить силу, данную ему за пять минут до. Но если бы он тогда знал, с чем ему предстоит жить дальше, может, и не сумел бы — или не стал бы выбираться из полуразрушенной больницы, проклиная уехавшего на его машине ублюдка, не пошел бы пешком по горному шоссе, не убил бы впервые невинного…       Майлз выпрямляется, упрямо и зло глядя в зеркало. Из-за плеча на него смотрят сплошняком черные глаза, насмешливо прищуренные. Призрачные ледяные руки скользят по голым мокрым плечам, касаются черных ран в развороченной выстрелами груди — они давно не кровоточат, но выглядят не менее ужасно, чем в первые дни. Если бы кто-то увидел…       Апшер дергается, рвется из кольца зримых лишь в зеркале рук, открывает кран, чтобы умыться, отвлечься, отрезветь — но вместе с водой из смесителя вырывается смех, расползающийся по ванной, проникающий в голову… Мужчина закрывает уши руками, падая на колени, но все равно слышит этот издевательский смех.       Вода наполняет раковину, звонит в комнате телефон, но он давно не поднимает трубку. Для этого мира он давно мертв.  — Отпусти меня…       Его мольба почти не слышна.       Он поднимается, торопливо открывает шкафчик слева — достает блистер таблеток дрожащими искалеченными руками, глотает сразу три — его дневная доза по рецепту, — снова опускается на пол, подтягивая ноги к груди и обнимая себя за плечи.       В ушах шорох воды и смех, за которым — чужие голоса, навсегда впечатавшиеся в память.  — Отпусти меня, слышишь?!       Руки его, на которых не хватает пальцев, исчерчены шрамами и ожогами, но боль давно не отрезвляет — черные глаза в зеркале ранят больнее и сильнее огня и железа.       Верил бы Майлз в загробную жизнь — решил бы, что по его душу пришел демон… и не в одиночку. Но он не верит. Это не может быть ничем, кроме галлюцинаций воспаленного измученного сознания… безумного сознания, больного, поврежденного.       Он встает с холодного кафеля, выключает воду, едва не переливающуюся через край, и уходит, волоча за собой две тени. Доплетается до кровати, падает, скорчившись, впутывает целые пальцы в грязные волосы.  — Отпустите, вы все…       Над ним склоняется не только человек с черными глазами — над ним стоят несколько силуэтов. Мужчина с садовым секатором, огромная фигура бывшего охранника, горящий силуэт в сутане… Все они, каждый, кто был Вариантом, знакомые и не знакомые — здесь, следуют за ним, не позволяя забыть. Он пробовал напиваться, пробовал даже наркотики — ничего не помогает, только хуже становится.       Сейчас уже не помогают даже таблетки.       Призрачные ледяные руки проходятся вдоль позвоночника.       «И не надейся!» — раздается знакомый молодой голос и смех.       Майлз закрывает бессильно глаза, надеясь когда-нибудь умереть.