За други своя

- Эбери, стой! Куда ты собралась? Господин Аяссине знает? - крепыш в латанной кожанной куртке с наклепанными на неё шматами из гнутых и спекшихся кольчужных звеньев, преградил дорогу босоногой девушке в слишком широком для её тощей фигуры платье. В рыжих вечно всклокоченных волосах опять торчали мелкие птичьи перья, засыхающие голубенькие цветы и листья. Женщины, нашедшие приют среди лесного братства, сплотившегося вокруг господина Аяссине, бывшего военачальником у прежнего государя, до того как страну наводнили заморские победители и новый государь роздал крепости прежних господ своим полководцам, а те - наделы своим воинам, которые обращали искони возделавших и леявших свои поля, сады и хозяйства людей в своих рабов, либо изгоняли из родных домов... Так вот эти женщины, что обстирывали и как могли чинили обращавшиеся в лохмотья одежды, что готовили на лесное братство из скудных припасов, что удавалось добыть на охоте или украсть, или отбить силой у новых хозяев страны... Они постоянно выбирали мусор из головы маленькой ведьмы, где-то подобранной господином Аяссине, расчесывали неподатливые кудри и колтуны, заплетали волосы красивыми косами, подшивали, скалывали костяными булавками, шнуровали и перепоясывали как положенно платье. И всё равно Эбери вновь оказывалась в платье, висящем на ней как на пугале, со всевозможным мусором в спутанных волосах. И вечно умудрялась куда-нибудь исчезнуть, заставляя всех себя искать и волноваться за её судьбу. И пусть она и в самом деле была ведьмой и демонским отродьем, пусть могла насылать мороки, тьму и огонь на врагов, и пусть длинный нож в её тонкой руке едва ли не столь же смертелен как дубина здоровяка Мааса, лук Пийга-хоря или парные клинки самого господина Аяссине, опасных зверей и ещё более опасных людей вокруг слишком много, чтоб не волноваться за любого, кто оказывался так далеко от укреплённого и сокрытого убежища в одиночку, да ещё ночью. Что уже стремительно приближалась, да ещё вместе с бурей, о чем красноречиво говорил и ветер в кронах и ноющий локоть три года назад искалеченой новыми хозяевами родной земли правой руки, и нога, из которой Эбери не далее как четыре луны назад вырезала стрелу, прижигала и заговаривала рану. Эбери о переменах погоды всегда сообщала господину Аяссине за пару дней. Это и ещё многое другое, что полезного делала Эбери, заставляло относится к ней не так, как надлежит обращаться добрым людям, истово исповедующим Истину Доброго Бога-Спасителя, с демонскими слугами, продавшими души злокозненным силам преисподнего мира. И пусть любую другую ведьму дождь со снегом и льдом иссекут до костей, пусть её медведи и волки задерут, пусть схватят её воины Слуг Истины, но не Эбери! И даже не потому, что приказ господина Аяссине, престрого требовал заботиться об Эбери, охранять и беречь больше самого господина Аяссине, будто его родную дочь или нареченную госпожу. Просто Эбери не стоило бежать босиком по едва различимой тропке, ведущей через гиблое болото к большой дороге, навстречу ночи и буре в одном платье и босиком. - Капиш, молодой Аллис уже отправился в Эйгил? Один? - игнорируя вопросы заданные ей, задала свои босоногая ведьма. Тёмные с вечно нечеловечески расширенными зрачками глаза обшаривали возвращающийся дозор. Капиш - бывший кузнец, его жена глянулась заморскому воину и попытка вступиться за нее едва не стоила ему руки, Хала - тощий вечно голодный ученик слуг истины, в его нутре прошлым летом поселился зловредный червь, но он скрывал недуг слишком долго, пытаясь сам изгнать его пижмой и другими горькими травами, и стоило немалых сил изгнать паразита, не убив самого парня. Куций, давно забывший своё имя, - он сражался с теми, кто нынче правил его страной, ещё когда для этого приходилось пересекать море. Его отец и его дед служили государям луком и копьём, его мать сопровождала воинов в походе, ещё держась за юбку своей матери. Аллиса, младшего названного брата по оружию господина Аяссине, среди них не было. Значит Эбери была права и ей опять показали то, что уже начало совершаться. Тьма ничего не даёт даром и за всё спрашивает сторицей, ведьма знала это лучше чем кто-либо. Теперь оставалось лишь показать открывшиеся пути кому-нибудь, чтоб их пересказали тому, кто после, когда всё кончится, поймёт, что она делала и зачем. Капиш, Хала, Куций... Широко открытые глаза вновь посмотрели на всех разом, на каждого по очереди. Куций не испугается, но и не запомнит. Он не увидит ничего нового и не отличит один путь от другого. Хала... Не то чтоб испугается, но может вновь нечаянно утаить самое трудное и неприятное, пока не станет слишком поздно. А бывшего кузнеца жалко. Из этих троих он самый беззащитный перед тем, что она может невольно дать последним подарком, он может случайно увидеть то, что не стоит. Пожалуй только он тут и способен это увидеть... И всё же... Да будет так. - Скажи господину Аяссине, что Аллис встал на дорогу к погибели. Но я постараюсь развернуть колесо. Если у меня получится, он сможет уцелеть и вернуться. Он должен вернуться, потому что если его не будет, в лес не придёт госпожа многих сердец, а только с ней может родиться мир для этой земли. - Эбери понимала, что говорит путано и нечётко, но не могла сказать иначе. Тьма брала свою плату, сковывала слова на языке. Можно было сказать, что когда молодой рыцарь спасёт от разбойников принцессу и та полюбит, появится шанс на мир меж застарелыми врагами, старый как мир сюжет, который так и хочется подстроить. И захочется. Но из этого не выйдет ничего хорошего. - Смотри мне в глаза! - приказала она, обнимая голову кузнеца руками и заставляя нагнуться и прислонить лоб ко лбу. - Смотри за Аллисом - это важно! И конечно же он первым делом посмотрел не туда! Проклятье-проклятье-проклятье! Вечно эти люди идут по самому простому пути! Конечно же он уставился на её судьбу, ведь она всегда видна ей ярче всех остальных! Лучше б смотрел на свою. Если она повернёт колесо у них с женой ещё родится дочка а затем сын, ему только надо простить той рождённого от насильников ребёнка, простить и принять мальчика искренне. Тот ведь не понимает и никогда не поймёт, почему отец и мать так холодны с ним и почему родительскую ласку и даже родительское поучение цедят через силу, будто тянут тяжёлый воз на великую кручу. А если не повернёт... То некому будет предупредить предательство маленькой Лиммы, что испугавшись за брата окажется в жадных лапах врагов. И даже если... Открыть про Лимму, то голод и болезнь убьют последних не покинувших убежище не позже четвёртой зимы после нынешней. От года к году они станут холодней и длинней на ближайшие полсотни лет... - А ты думал, я продала душу за новое платье и красивого жениха? - зло рявкнула, почти позволяя тьме прорваться, на отшатнувшегося, посеревшего от ужаса и едва не рыдающего ни в чем не повинного честного кузнеца. Притиснула лбом ко лбу снова. Впилась взглядом шире распахивая собственый разум. - Смотри на Аллиса и на Аяссине! Не на меня! На своих господ смотри! - Понял? - спросила его рухнувшего на колени. - Ты передашь это господину, когда будет нужно. Пока ты лишь скажешь, что я пошла вернуть Аллиса. - Да госпожа, - дрожжащей рукой Капиш взял вымазаный в глине обтерханный край подола и благоговейно поднёс к губам. - Я... Ничего не забуду. - Не надо, Капиш, мне это не впервой. Я же продалась демонам, так что меня теперь не убить, только изгнать. Просто попаду в другой мир, вот и всё, - Эбери хрипло рассмеявшись, обогнула так и стоявших на тропе, один на коленях, растерянных мужчин и побежала во тьму, сгущающуюся под пологом леса, навстречу буре и судьбе. Поворачивать колесо. Костерящие и господина Аяссине, и его демонскую ведьму товарищи под руки подняли Капиша, и повели его шатающегося на ватных ногах к лагерю. Не меньше ведьмы они ругали молодого неугомонного Аллиса, которому приспичило узнать, зачем столько владетельных господ собираются в портовом городке и каковы последние новости из столицы. А Капиш никак не мог избавиться от сменяющих друг друга перед глазами образов, вот Аллис схвачен врагами. Вот ведьма отводит страже глаза, вот старик горшечник с дочкой везут беспамятного горящего в лихорадке от ран и побоев юношу в лесную крепь. А ведьма тем временем попалась у самых городских ворот Слугам Истины. Она хороша с ножом, её поимка стоила многих жизней, но тем яснее доказательства. Стальные наконечники копий впиваются меж рёбер в тощее тело, рвут платье и терзают плоть. Но ведьма не умирает. Не умирает, пока не оказывается разорвана на части, как не умирала брошенная связанной в реку с камнем привязанным к шее. Не умирала захлебываясь и захлебываясь водой, без воздуха, пока тело разлагалось и его жрали отщипывая по кусочку рыбы и раки. Нельзя убить, можно изгнать из мира. Нельзя убить. Можно изгнать из мира. Душу, когда от тела не останется для неё пристанища. Нельзя убить. Потому что душа принадлежит не этому миру. Потому что душе не будет ни мира, ни рая, ни покоя. Потому что так звучал договор. Так сказала рыжая девочка, что играла с приятелями и младшими братьями и сёстрами на сеновале, когда тот загорелся. Она выискивала и выгоняла, выносила и выпихивала, и выкидывала их из огня наружу, и заключила договор, закладывая душу извечному врагу, за право и силу отдавать жизнь за тех, кто стал другом. Вечно.