Слишком рано

Виктор всегда был гуманистом и утопистом до самой глубины своей души. Ведь никто иной как технический специалист, прошедший за всю свою жизнь долгий путь от простого рабочего на станке до того места, кое он занимает сейчас, может понять все тонкости пролетарского быта. Порядка месяца тому назад он успел освоиться на новом месте в должности товарища министра инфраструктуры Кабинета Центральносибирской Республики. Между ним и его начальником, членом салона декабристов, Александром Сергеевичем, а также между коллегами при совещании об очередном важном законопроекте очень часто возникали дебаты. И несмотря даже на такие разногласия, все они верили в идеалы Республики как никто иной. Других среди томской интеллигенции и не было, чаще всего. Виктор видел, как свидетельства усиления света заветного «маяка прогресса» — расцвет исследовательских и университетских ассоциаций, несоизмеримо среди прежней пустоши российской анархии вклады в научные проекты, технологические перевооружение большинства предприятий по самым современным стандартам своего времени с соответствующим оборудованием, развитие образования и усилия по наибольшей интеграции общества в политическую и экономическую жизнь, а с другой — всю несправедливость существующего положения. Рабочие, сельские ли, городские, часть интеллигенции находились в искренне неравном положении, ибо несмотря на все усилия как государства, так и общества в лице профсоюзных организаций (по коим недавно в апреле–мае 1968 крайне болезненно прошлась новая реформа, запрещавшая регистрацию социалистических рабочих организаций, что вызвало крайне большой диспут и возмущение у гуманистов и у некоторой сочувствующей им части декабристов) по сглаживанию этого неравенства, мелкие буржуа и предприниматели, особенно крупные, коим, правда, к чести Андрея Дмитриевича и его предшественника Даниила Ивановича, ещё в самом начале подрезали крылья, ужесточив законы о недопущении олигополизации экономики и регулировании государством приоритетов рынка, всё равно чувствовали себя вольно, словно хозяева, над теми, кого они нанимали. Это был поразительный контраст, несуразный, странный — как и сама Республика. Периодически Виктор задумывался — может, люди Шостаковича и его близкого друга Вайнберга смогли бы справиться лучше и достичь тех же результатов, и все плоды проводимой политики принадлежали бы действительно всему обществу, кое обязательно должно было бы слиться в самое настоящее содружество трудящихся? Быть может, но реальность пока что упорно твердила обратное. Ко всей этой картине дополнительных, с позволения сказать, красок добавляли протесты в Красноярске, Кемерово, а недавно они прогремели и в Томске. Цель этих протестов была очевидной — они желали установления настоящей народной демократии вместо демократии буржуазной и элитаристской. Декабристы, как истинные сторонники наследия своих предшественников из девятнадцатого столетия и продолжателей их дела из Комуча, а также гуманисты по понятным причинам, в серьёзной степени были с ними солидарны и даже предлагали свой вариант решения насущного вопроса, однако позиции модернистов и бастильяр оказались слишком сильны. Всё окончилось созданием региональных интеграционных бюро, задачей коих было общественное и экономическое включение новых территорий путём меритократического, справедливого, но ненародного отбора кандидатов и борьба с политическим радикализмом. Арбитражные суды, незаинтересованные в конфронтациях между рабочими и предпринимателями, подобно Фемиде создают «справедливую сделку». Но даже так в сознании Виктора откровенно скреблось нечто неприятное, возмущённое, похожее на воспалённую рану, к которой неаккуратно прикоснулись при виде творимой политики. Впрочем, ему, возможно, стоило умерить свой пыл и снова попытаться принять это, если не полностью, то хоть частично на досуге. Ведь нельзя нормально работать и вообще жить на благо Республики, если нечто мешает тебе видеть в ней прекрасное и совершенное. В один день, правда, всё рухнуло. Просто обрушилось. Казавшееся монументальным треснуло по швам и даже там, где не могло, в самых неожиданных местах, и разлетелось на куски. В пепел. В прах. В мрак. И так было не у него одного, отнюдь. Для всей Республики это был даже не удар под дых, а нечто совершенно немыслимое. Никто не мог осознать и принять этот факт. Виктор узнал об этом на очередном рабочем совещании Кабинета Министров. Товарищ председателя Совета по Внешней Политике и одновременно глава внешней разведки Республики сообщил им об этом. Эти слова подтвердил и министр обороны Борис Кузьмич Шапошников. Затянувшаяся гражданская война в Германии, в этом отродье от сего мира, державшем в страхе многие народы Европы, перешла всякие границы. Режим Гейдриха оказался нестабильным настолько, что количество сторон конфликта в братоубийстве германского народа (коему можно по-человечески посочувствовать, разве что) резко увеличилось. И в них вмешалась одна большая тень, это мрачное пятно на карте — Бургундское государство. Наверное, именно этот шаг и стал роковым для всего человечества, которое воспевали все образованные сибиряки. И Гиммлер, одно упоминание которого могло вызвать холодок на спине, решился применить атомное оружие. Разумеется, сработал злосчастный эффект домино — и всё покатилось в бездну. Ядерные удары, по сведениям разведки, были нанесены по Германии, Ост-Парижу, Эссену, Мюнхену, Вене, Гамбургу, Варшаве, Праге, Марселю, Западному Парижу, Родомо и многим другим городам. Даже вмешательство Организации Свободных Наций и их предводителя — Соединённых Штатов — не помогло. Наверное, оно сделало даже хуже. По данным всё той же внешней разведки у России оставался приблизительно месяц, а может, и больше прежде, чем мировая анархия докатится до нас убийственной волной. К счастью. Может быть, мы и успеем спасти кого-нибудь. Экстренным указом самого Сахарова в Республике было введено чрезвычайное положение. В Томске, Асино, Колпашёво, Новосибирске, Красноярске началась массовая эвакуация производств. Бомбоубежища и даже подземные комплексы локального значения были, но они годились только для того, чтобы на пару десятилетий законсервировать хотя бы часть оборудования. Мобилизована была вся инфраструктура. По магистрали из всей Центральной Сибири шли «стальные караваны» вооружённых сил. Правда, шли они не на Восток, не на Запад. Увы, видимо, этому не было суждено более сбыться. Приведены были в высочайшую степень готовности органы милиции, даже студентов начали привлекать к мероприятиям. Особенно были востребованы юные технологи и медики. Армейским частям было дано беспрецедентное право на тотальную деконсервацию инвентаря РХБЗ, прежде хранившегося в запасе — благо, в предыдущий свой срок бастильяры крайне сильно поработали над военно-промышленным комплексом, который и смог, по большей части, объединить Республику. Химические войска целыми полками расквартировывались в населённых пунктах. Уже через две недели после началась эвакуация населения. Поскольку особо надёжных укрытий не было и быть не могло, в план-максимум возводилась наибольшая децентрализация и деконцентрация населения на просторах Сибири. Здесь, в нарастающей энтропии человеческой паники, компьютеризированная бюрократия модернистов показала себя во всей красе. Но весь народ был готов оплакивать свою Родину. И Виктор тоже. Он взглянул в тот самый момент на президента. Лицо Андрея Дмитриевича было печально как никогда. В глазах физика словно погас огонь. Огонь, который, видимо, и двигал им ещё с самого начала его политической карьеры. В кабинете повисла буквально гробовая тишина, нарушаемая лишь гулом электротехники. — Андрей Дмитриевич, — молчание осмелился нарушить Шапошников. Голос его был как всегда уверен, в то же время хриповат и потому мягок, но интонация, с которой он начал свою фразу, нисходящая, неяркая, была красноречива. — Позвольте дать Вам совет как старому другу. — и ведь это было чистейшей правдой. Сахаров недоверчиво поднял взгляд на бессменного маршала, тяжело, но явно пытаясь скрыть эмоции, вдохнул и кивнул. — Не вините себя в этом, Андрей Дмитриевич. Вы, да и мы все, Республика и её народ, были готовы идти за идеалом, за мечтой, за общей мечтой. И ведь действительно шли, шагали, в том числе благодаря Вам. Вы, я, мы сделали всё, что было посильно нам. Не Ваша вина в произошедшем. Ни в коем случае. Академик снова отвёл взгляд, прижав кулак к губам и издав глухой кашель. Помолчав ещё с несколько секунд, он отважился заговорить: — Господа министры, у меня к вам лишь один вопрос. Смогут ли потомки вспомнить наши труды ради лучшего будущего? Вопрос был так же наивен на первый взгляд, как и глубок. История рассудит, это бесспорно, но если о чём-то нет народной, а лучше, физической памяти в лице различных источников — то оно исчезает из истории. — Я понимаю Вас, Андрей. — заговорил Побиск Кузнецов. Лицо кибернетика, настоящего монстра своего дела, было всегда жизнерадостным и слегка самодовольным, и даже теперь с него не испарилась тень улыбки. — Нашей задачей является в том числе сохранение идеалов Пастернака и нас, чтобы в будущем Республика вновь вспыхнула тем маяком, коим мы себя по праву считаем. Знание священно, как считали модернисты. И вполне вероятно, были в этом правы. — Стараниями моих коллег большинство баз данных были изолированы, дабы не утерять хотя бы остатки информации. Да и бумажные картотеки, понимаете ли, тоже на своих местах, а часть наиважнейших документов эвакуирована как особо ценный груз. — продолжил тот, — Так что, думаю, бояться того, что мы останемся лишь бликом на карте мира, мира в его развитии, конечно, не стоит. В лице Сахарова очевидно что-то переменилось, но со стороны понять, какие именно чувства сейчас испытывает академик было трудно. По крайней мере, со стороны. — Спасибо вам, друзья. — в качестве попытки поставить некую точку в пространных рассуждениях уже после обсуждения очередных необходимых мер, президент обратился к Кабинету. — Господин Шапошников прав. Мы сделали всё, что могли. Сделали всё, что могли. Действительно. Но, как известно, беда никогда не приходит одна. Неожиданно ещё один удар прошёлся по России. Быть может, фатальный. На пост 264-го отдельного дивизиона стратегической противоракетной обороны поступил сигнал, при виде которого даже у самого стойкого человека прошлись бы мурашки по коже, а волосы поседели. «Замечена ракета». Никто не верил. Никто не мог поверить. Но действовать надо было незамедлительно. Хотя, что бы они успели сделать за пятнадцать минут? Пятнадцать минут агонии перед неизбежным. Как бы не старались наводчики, радиооператоры, автоматические радары и целеуказатели, противоядерные ракеты, коих Республика успела создать несколько десятков штук на самый страшный случай, они не успели. Ракета, вылетевшая откуда-то из Западной Европы, направлялась на Кемерово. По чьему-то приказу, в координации или в хаосе. И время неумолимо кончалось. Планы рушились. Рушилось всё. И над «городом огней», каким он мог бы стать, воссияло яркое, ослепительно яркое пятно, словно звезда. И все знали, что оно сулит. Слишком рано. Слишком рано для них. Для всех нас.