Наказание

      Корнелиус, совершенно уверенный в расположении Крозье к себе, действует на опережение — собственно, как и всегда, но на сей раз более открыто — и крупно ошибается. Френсис в бешенстве, но Хикки надеется, что ему удастся сменить его гнев на милость. Эскимоска, которую он и еще несколько человек привели на «Террор», почти нос к носу столкнувшись с гигантским медведем, сжимает губы, глядя на всех немного испуганно и растерянно, словно не понимает, что она делает в этом балагане. Помощник конопатчика сомневается всего секунду, прежде чем встать на ноги и признаться, когда в оглушительной, после выстрела, тишине, Крозье спрашивает, чьих рук дело поимка девушки.       Хикки встречается глазами с Френсисом, самодовольно задрав нос, когда тот задерживает на нем тяжелый взгляд, прежде чем подойти к девушке. Корнелиус считает, что поступил верно и это, скорее всего, сблизит его с капитаном еще больше, а потому почти лучится безмятежностью и самоуверенностью, чего нельзя сказать о понурившим голову Хартнелле или угрюмо сопящем позади Мэнсоне. — Капитан Фицджеймс и мистер Блэнки сопроводят эскимоску на «Эребус», и обеспечат ей удобство и безопасность. До дальнейших приказаний, — зычно говорит Крозье притихшим матросам, всего парой предложений разрушая воздушные замки, воздвигнутые Корнелиусом. — А вас троих сейчас же допросят внизу.       Капитан говорит что-то еще, но Хикки уже не слушает, нахмурив брови и немного понуро глядя перед собой. Как так? Он просчитался? В чем именно: в отношении к себе или к этой девчонке? Магнус хлопает его по плечу, возвращая в реальность, и помощник конопатчика осознает, что все это время капитан смотрел на него. Что ж, может, еще не все так плохо, думает Корнелиус, проходя мимо Френсиса и почти задевая того плечом, покидая палубу.       Помощник конопатчика рассказывает о своих с товарищами злоключениях, чувствуя себя на удивление спокойно и раскованно под тяжелым взглядом Крозье. Френсис не выглядит заинтересованным или удивленным, когда Хикки говорит об огромном медведе, чего нельзя сказать о Фицджеймсе, задававшем уточняющие вопросы. Корнелиус, конечно, отвечает, но ему куда интереснее следить за реакцией Крозье, а точнее за ее отсутствием: либо это отличный самоконтроль, в чем помощник конопатчика сомневается, либо капитану действительно все равно — Хикки отказывается признавать, что не понимает чужого поведения.       Когда речь заходит о колдовстве, Крозье награждает Корнелиуса кривой улыбкой и мрачным взглядом, который, впрочем, Хикки не замечает, списав на игру теней от фонаря. Помощник конопатчика чувствует, что происходящее все больше походит на дешевую пантомиму, и решает зайти с другой стороны. Френсис стал главой экспедиции — значит, Корнелиус даст ему власть, даст ему почувствовать, что все здесь зависит только от его мнения, прикрывая лестью свои собственные соображения. Хикки понимает, что излишне напирает, когда капитан, сцепив руки замком на груди, улыбается почти весело, но есть в этой веселости что-то колкое и холодное, словно ведро воды, вылитое на голову. Корнелиус отступает, часто моргая и нервно заламывая руки, но продолжает следить за Крозье из-под ресниц. — Он посмотрел на нас, — помощник конопатчика снова чувствует уверенность в себе, продолжая отвечать на вопросы. Ведь никто из собравшихся здесь не видел того, что видел он, они еще не знают, что за шокирующую мысль он им преподнесет в конце своего рассказа — эта вылазка, произошедшее на верхней палубе и здесь, все эти тяжелые взгляды будут того стоить. — Он смотрел на меня, сэр.       Корнелиус, вновь лучась самодовольством, ждет, когда Френсис, безразлично смотрящий на собственные руки, поднимет взгляд на него, и только после этого продолжает. — Прямо на меня. Но не набросился. Он побежал на юг, — Хикки делает драматичную паузу, прежде чем озвучить мысль о том, что они имеют дело не со зверем, а с чем-то совершенно иным. — Да, мистер Хикки, — просто говорит капитан, в очередной раз ставя помощника конопатчика в тупик. Корнелиус, ожидавший совсем другой реакции на свои слова, недоуменно хмурится. — У вас троих не было приказа покидать ваш пост и корабль, или трогать инуитскую девушку. Таким образом, вы совершили несколько преступлений против устава: дезертирство, невыполнение обязанностей, неподчинение, жестокость, неуважение. Кажется, я перечислил все.       Брови Хикки, в удивлении взмывшие вверх при упоминании дезертирства, с каждым новым обвинением хмурились все больше и больше. Нет-нет-нет, все не так — ну, не совсем так — реакция капитана на то, что удалось увидеть, должна была быть полностью противоположной, а сама вылазка должна была остаться если не проигнорированной, то хотя бы безнаказанной. — Неуважение к кому, сэр? — раздраженно спрашивает Корнелиус. — Двенадцать ударов плетью каждому, — Френсис игнорирует чужой вопрос. — Наказание будет исполнено мистером Джонсоном, а ваш грог будут разбавлять вдвое. — Неуважение к кому, сэр? — Хикки, крайне раздосадованный, влезает в разговор капитана и лейтенанта, обсуждающих тяжесть его и приятелей наказания так, словно их больше нет в этой каюте. — К девчонке! — рявкает Крозье. — А теперь ко мне. — Но она управляет тварью! Это ее вы должны судить, а не нас, ведь мы… — Ему двадцать, — капитан бросает это в надежде урезонить помощника конопатчика, но Корнелиус его не слушает, продолжая гнуть свое. — Я мог бы покончить с этим, сэр! Она натравила его на лейтенанта! На солдата, на сэра Джона! — Тридцать! — глаза Френсиса опасно блестят. — Чье имя было у нее на языке в этот раз? Может, я вам жизнь спас? — Хикки выплевывает это Крозье в лицо, едва ли отдавая себе отчет о том, что почти дрожит от гнева. Неужели капитан не понимает? Он — их единственный шанс на выживание в этом суровом крае, если они лишатся еще и его… Корнелиусу не хочется думать о том, что это вообще возможно. Френсис подрывается на стуле и раздраженно бьет рукой по столу, заставляя замолчать. — Всем, кроме мистера Хикки, выйти. — Сэр? — Эдвард непонимающе смотрит на капитана, но тот кивает, и лейтенант спешно ретируется, не забыв выпроводить Хартнелла и Мэнсона. Фицджеймс хмуро смотрит на Крозье — никаких сомнений в том, что позже он потребует объяснений, — но тоже поднимается и выходит, прикрыв за собой дверь. — Мистер Хикки, — вкрадчиво начинает Френсис, смотря на помощника конопатчика тем же нечитаемым взглядом, что и пять минут назад. — Чего вы добиваетесь? — Простите? — Корнелиус снова хмурится и нервно облизывает губы, не понимая сути вопроса, да и происходящего, если на то пошло. Весь вечер планы, выстроенные в голове, идут наперекосяк и Хикки уже не знает, какой реакции стоит ожидать от капитана в той или иной ситуации. Единственное, что мужчина осознает — мягкость эта напускная, а Крозье по-прежнему в бешенстве. Одно неосторожное слово со стороны помощника конопатчика и капитан взорвется, словно бочка с порохом. — Я лишь переживаю за команду и не понимаю, почему вы этого не видите…       Корнелиус приходит к выводу, что выбрал не те слова, когда Френсис вскакивает на ноги, отчего стул, отодвинутый резким движением, грубо скрипит ножками по доскам, прежде чем с грохотом упасть. Крозье быстро обходит стол и нависает над опешившим мужчиной, почти шипя ему в лицо. — Ложь! Вам, кажется, мало обвинений?       Хикки открывает рот, собираясь возразить, но отступает назад, пытаясь сохранить дистанцию, когда капитан продолжает напирать. Они движутся синхронно, словно исполняя диковинное танго, и останавливаются, когда помощник конопатчика упирается в книжный шкаф, чувствуя лопатками впивающиеся в них полки. Френсис, взлохмаченный и с блестящими от злости и азарта глазами, смотрит в потемневшие глаза Корнелиуса, зажатого в угол, стараясь там что-то отыскать, пока мужчина не прерывает повисшую тишину. — Сэр? — Вы будете наказаны, мистер Хикки, — вздыхает капитан, отходя в сторону. — Да-да, — тут же спохватывается помощник конопатчика. — Тридцать ударов, я помню. Но, сэр, если бы вы только… — Достаточно! — Крозье снова повышает голос, пресекая все попытки Корнелиуса объясниться и исправить свое положение. — Вашим наказанием я займусь лично.       Под внимательным и настороженным взглядом Хикки, оставшегося стоять у шкафа, Френсис подходит к столу и поднимает упавший стул, устраиваясь на нем. Корнелиус в очередной раз непонимающе хмурится, когда капитан хлопает по своему колену. Помощник конопатчика уже осознал, что видит свои отношения с Крозье в совершенно ином свете, нежели сам Френсис, но как иначе расценить сей жест, если не откровенное приглашение? Корнелиус подходит ближе и, заинтригованный, замирает перед капитаном. — Вы будете наказаны, как мальчишка, мистер Хикки, — доверительно сообщает ему Френсис. — Ваше наказание я исполню сам.       Помощник конопатчика наконец понимает, что его ждет — Крозье собирается выпороть его лично, на коленях, словно разошедшегося шкодливого ребенка, который не понимает родительских слов. Корнелиус чувствует себя ужасно глупо, глядя сверху вниз на молчаливо кивнувшего капитана, прежде чем наклониться и попытаться устроиться на чужих коленях: мужчина уже давно не ребенок — пусть и не отличается высоким ростом или крепким телосложением, — отчего руками приходится упираться в пол. Хикки фыркает, пытаясь сдуть с лица упавшие волосы, и чувствует руку Френсиса, прошедшуюся по пояснице и вытянувшую рубашку из брюк, а затем и спустившую эти самые брюки с исподним до колен.       Капитан медлит несколько секунд и Корнелиус, не способный удержать язык за зубами, уже хочет сказать, что Крозье переоценил себя и свою злость, или, наконец, обдумал слова мужчины, когда на ягодицу опускается тяжелая ладонь. Хикки, чуть не прикусивший язык, сначала чувствует холод ладони и слышит шлепок, и только потом приходит легкая боль. Френсис больше не медлит, нанося удары, пока помощник конопатчика, сжимающий и разжимающий ноющие от неудобного положения пальцы рук, тихо шипит. После десятка хлестких ударов, ладонь капитана кажется горячей и больше не приносит и секунды облегчения, касаясь разгоряченной и покрасневшей кожи. Корнелиус продолжает молчать, шумно дыша, но вздрагивает всем телом, когда Крозье снова медлит пару секунд, а затем наотмашь бьет. Капитан перехватывает мужчину поперек груди, устраивая его тяжесть на своей руке, и Хикки, больше не достающий до пола ладонями, впервые чувствует странную беспомощность и злость на дурацкие высокие стулья и лед, накренивший «Террор».       Френсис, словно издеваясь, легко нажимает на позвонки, ведя линию до самого копчика, пока Корнелиус, уходя от прикосновения, прогибается в его руках, чувствуя обнаженной кожей живота — рубашка давно сбилась и уползла куда-то выше — ткань капитанских форменных брюк. Рука, наносившая удары, едва касается покрасневшей и чувствительной кожи, пока Крозье разглядывает достаточно четкий отпечаток собственной ладони на чужих ягодицах. Помощник конопатчика, застигнутый врасплох, когда капитан возобновляет наказание, шипит и подается вперед, но сильная рука, удерживающая его на коленях, не дает ему сдвинуться с места. — Не так быстро, мистер Хикки, — тихо говорит Френсис, склоняясь над покрасневшим ухом, виднеющимся в рыжей копне волос. Корнелиусу хочется позорно скулить, когда горящей кожи касаются холодные пуговицы — это и больно, и хорошо одновременно.       Помощник конопатчика не считает удары, равно как и Крозье — хотя кто его знает? — но, кажется, двадцать уже было, а может и все двадцать пять. Мужчина коротко и болезненно стонет, когда Френсис дважды опускает ладонь на одно и тоже место. Хикки уверен, что на его заднице не осталось такого места, что не покраснело бы от шлепка тяжелой руки, и с этого момента происходящее становится не просто наказанием, но какой-то изощренной пыткой: капитан не дает уйти от жалящих ударов, а ставшая чувствительной кожа ноет от каждого прикосновения к ней.       По вискам текут капли пота, пока Корнелиус, словно беспомощный котенок, лежащий на хозяйских коленях, дрожит от боли и напряжения. Шумное дыхание, мешающееся со всхлипами, и звуки собственного сердцебиения, грохочущего где-то в ушах, перекрывают звонкие шлепки. Мужчине кажется, что даже воздух между его телом и капитанской ладонью горячий. Хикки смаргивает выступившие на глаза слезы, когда Френсис задерживает тяжелую ладонь чуть правее и ниже копчика. Крозье легко поглаживает горящую кожу, заставляя помощника конопатчика вздрогнуть и сжаться, пытаясь уйти от болезненного прикосновения. — Ка-капитан, — хнычуще тянет мужчина, когда Френсис дует на особенно яркие следы от ладони, посылая табун мурашек вдоль позвоночника. Все тело, словно оголенный нерв, остро чувствует и реагирует на такой незначительный перепад температур.       Крозье успокаивающе поглаживает плечо мужчины той же рукой, что и удерживает его на месте. Хикки снова елозит, когда капитан, упрямо продолжающий хранить молчание, почти невесомо проводит кончиками пальцев по бледному бедру. Это щекотно и приятно, и ненадолго отвлекает от пульсирующей боли. Френсис, однако, снова возвращается к истерзанному заду. Корнелиус обреченно стонет, закусывая рукав формы, когда горячая рука больше не бьет, но сжимает, поглаживает и дразнит. Капитан мнет ягодицы и разводит в стороны, пока помощник конопатчика, прогнувшись, насколько это возможно в таком положении, в спине, подается навстречу чужой ладони. — Мистер Хикки, — тихо и предупреждающе произносит Крозье, когда мужчина трется вставшим членом о его бедро. На ткани капитанских форменных брюк темное влажное пятно, холодящее кожу через ткань. Френсис стягивает чужие сапоги и исподнее с брюками, бросая на пол.       Корнелиус неловко поднимает голову и шевелит затекшей ногой, после чего, поддерживаемый капитанской рукой и опираясь о чужое колено, устраивается на коленях Крозье сидя. Глаза Френсиса все еще зло блестят, но есть в его взгляде и что-то иное, чему мужчина не может подобрать названия. Помощник конопатчика вглядывается в них несколько секунд, чувствуя горячие руки на пояснице, пока сам расстегивает верхние пуговицы своей рубашки. Голод? Желание обладать? Обида? Хикки хмурится, пытаясь понять, чем вызван такой коктейль эмоций — вряд ли все это его заслуга. Капитан отвлекает его от размышлений, сжимая все еще болящую ягодицу, отчего Корнелиус, вскинувшись, шипит. Крозье легко целует его в висок, заставляя удивленно замереть, пока пальцы, мявшие и тискавшие, не оказываются внутри, растягивая и подготавливая. Мужчина утыкается Френсису в плечо, часто дыша и жмурясь, пока второй рукой капитан поглаживает его между лопаток.       Помощнику конопатчика доводилось бывать в роли «женушки», как говорили некоторые на корабле, но подобного не случалось с ним уже давно. Какая-то его часть, все еще не до конца верящая в происходящее, ехидно шепчет, что он сам намекал капитану на подобное времяпровождение, но — вот незадача — едва ли думал о том, что иметь будут его.       Хикки сжимается вокруг чужих пальцев, тихо вздыхая, когда Крозье гладит его изнутри, чуть согнув ладонь. Прежде чем мужчина окончательно привыкает, Френсис убирает руку. Корнелиус недовольно хмурится, но капитан снова целует его, а затем придерживает за бедра, пока он возится с пуговицами на брюках и, чуть приподнявшись, направляет его член в себя. — Черт, — на выдохе говорит Хикки, дрожа от желания, почти перебивающего дискомфорт. Все же он немного переоценил себя, сразу приняв чужой член до упора. Колени разъезжаются в разные стороны и, если бы не руки Крозье, прижимающие его к себе, он бы просто свалился со стула. — Больно? — участливо интересуется Френсис, давая помощнику конопатчика время привыкнуть. Корнелиус упрямо мотает головой, смаргивая выступившие слезы, и начинает двигаться. Капитан шумно дышит, оглаживая чужую поясницу, узкие бедра и впалый живот, которого то и дело касается аккуратный член мужчины, пока тот раскачивается, стараясь подобрать темп. Внутри Хикки тесно и горячо, и Крозье не выдерживает, двигаясь навстречу.       Они быстро подстраиваются друг под друга, хотя места для маневров у капитана маловато, и у помощника конопатчика снова развязывается язык, приведший его сюда. Корнелиус, хватаясь за плечи капитана, не потрудившегося снять форму или расстегнуть хоть несколько пуговиц, шепчет непристойности ему на ухо: глубже, сильнее, быстрее, так хорошо. Любой воспитанный джентльмен постеснялся бы произносить что и куда просил Хикки, и где ему нужны руки Френсиса, но едва ли кто-то из них считал себя в достаточной степени джентльменом, чтобы волноваться по этому поводу.       Крозье глухо стонет, когда Корнелиус, цепляющийся за капитанский китель, словно утопающий за соломинку, приподнимается и опускается так резко, что капитан почти может видеть звезды, посыпавшиеся у мужчины из глаз. Хикки жмурится и закусывает губу, а грудная клетка, спрятанная под несколькими слоями одежды, ходит ходуном. Френсис удерживает его за бедра, опуская на себя до упора, и слышит не то полустон, не то полувсхлип — помощник конопатчика, запрокинув голову, прячет лицо в сгибе локтя. Капитан, удерживая мужчину за поясницу, поднимается и делает шаг вперед, к столу, опуская на него Корнелиуса, держащегося за мужчину словно лемур.       Хикки, раскрасневшийся и растрепанный, шипит, когда разгоряченная кожа касается холодного дерева, и смотрит на Френсиса мокрыми глазами. Из глаз Крозье ушел злой блеск и что-то далекое, замеченное помощником конопатчика ранее, уступив место желанию и подобию тепла. Мужчина с удивлением ловит себя на мысли, что согласен и на это, только не на равнодушие, больно уколовшее, когда капитан со скучающим лицом выслушивал его рассказ о существе, обитающем во льдах. Френсис отстраняется, покидая распростертое на столе тело, чтобы сменить позу, и Корнелиус чувствует себя слишком пустым и беззащитным, брошенным. Наверное, что-то такое отражается на его лице, потому что Крозье спешит прикоснуться губами к бледной коленке, прежде чем подтянуть мужчину к себе. Помощник конопатчика ойкает, когда пострадавший чуть раньше зад отдается болью. — Сейчас, — почти ласково говорит капитан, проходясь дорожкой поцелуев по внутренней стороне бедра. Это щекотно и приятно. Корнелиус сжимает руки в кулаки и разжимает, пытаясь совладать с собственным телом.       Хикки глубоко и медленно дышит, когда Френсис снова входит в него. В этой позе Крозье сам может задавать темп, чем и пользуется, двигаясь достаточно быстро, чтобы ноги Корнелиуса, обхватившие его поясницу, то и дело соскальзывали ниже. — Капитан, — хнычуще тянет помощник конопатчика, когда Френсис хватает его за руку, не давая коснуться истекающего предэякулятом члена. Мужчина улыбается то ли ехидно, то ли действительно забавляясь — Корнелиус никогда не видел у него такой улыбки; сердце странно дрожит в груди. — В первую очередь, это все еще наказание, мистер Хикки, — Крозье касается костяшек согнутой ладони в легком поцелуе, прежде чем отпустить. Помощник конопатчика, словно под гипнозом, прижимает руку к себе, соглашаясь с капитаном.       Френсис не мучает его долго, ускоряя толчки — быстрый, но размеренный темп сбивается, уступая слепому удовольствию. Корнелиус мечется, не смея коснуться себя, и беззвучно стонет, запрокинув голову. Крозье, которого подобное послушание приятно удивило — в голове проскочило несколько мыслей о желании быть замеченным и оцененным, — не может удержаться от комментария: — Очень хорошо, мистер Хикки.       Корнелиус вновь прикусывает рукав собственной формы и дрожит. Френсис любуется изломом бровей и пятнами румянца, заливающего щеки и шею, прежде чем сжалиться и довести мужчину до разрядки рукой. — Френ… — помощник конопатчика захлебывается стоном, когда крепкая ладонь сжимается вокруг члена. Большой палец дразняще размазывает прозрачную каплю по головке, чуть надавливая. Крозье делает всего несколько движений рукой вниз и вверх, ощущая под пальцами вздувшуюся вену, и Корнелиус, тяжело дыша и замерев под ладонью, изливается на живот.       Перед глазами мелькают цветные круги, пока Хикки пытается восстановить дыхание и помочь Френсису, но тело словно ватное, даже пальцы не слушаются. Крозье оставляет помощника конопатчика, успокаивающе поглаживая по бедру, пока тот находится в послеоргазменной неге, и привычным для себя образом обхватывает собственный член. Ему хватает минуты, чтобы кончить. В это время Корнелиус, пришедший в себя, уже суетливо садится на столе, свешивая ноги, и ловит крупицы движений капитана, не вмешиваясь и просто наблюдая.       Френсис достает из кармана платок, чтобы привести себя и Хикки в порядок, и мужчина благодарно принимает кусочек ткани, вытирая подсохшие капли с живота. — Мистер Хикки, — спокойно, словно не было никакой ссоры и последовавшего за этим наказания, и словно они не провели время наилучшим из образов, произносит Крозье. — Да, капитан? — Корнелиус, по-прежнему сидящий на столе и застегивающий пуговицы на рубашке, обхватывает подошедшего ближе Френсиса ногами, совсем как несколько минут назад. — Постарайтесь больше не нарушать своих обязанностей и отданных вам приказов, — капитан с некоторым восхищением и игривым, словно ему снова двадцать, весельем отмечает, насколько уверенно помощник конопатчика держится, будучи до сих пор обнаженным ниже пояса. — Ничего не могу обещать, сэр, — шутливо произносит Хикки, когда Крозье хмыкает и, словно ожидал именно такого ответа, прикрывает глаза, едва заметно кивая. — Возможно, я не усвоил урока. — Послушание и преданность обычно вознаграждаются, просто подумайте об этом как-нибудь, — Френсис наблюдает как Корнелиус, соскочив со стола и ойкнув, торопливо одевается. Ниже поясницы мужчины до сих пор виднеются покрасневшие следы, оставленные капитанской ладонью, которые чуть позже превратятся в синяки. Помощнику конопатчика придется с неделю, если не больше, спать только на боку или на животе, чтобы не просыпаться от неприятных ощущений. — Обязательно, сэр, — бодро соглашается Хикки, одергивая форму и приглаживая волосы ладонями, прежде чем скрыться за дверью.       Крозье вздыхает, оглядывая стол за которым еще сегодня вечером сидел с капитаном Фицджеймсом, и понимает, что, глядя на него, постоянно будет вспоминать произошедшее сегодня. Возможно, думает Френсис, стоит поменять его со столом из собственной каюты. Для душевного спокойствия.