Вовремя

      Гул, софиты, крики восторженных зрителей. Смех коллег и движение камер. Порхание чужих рук. Остановка.       Внезапная тишина и свет, заливающий комнату густой патокой. Гул остался, но он лишь в голове, тихим жужжанием напоминает о себе.       Странно. Живой мир резкий, пронзительный. В нём всё бесконечно шевелится. Но ощущение, словно в нём не хватает кадров. Сцена за сценой. Меняются слишком быстро. Сюжет бежит в руках неумелого сценариста. Арсений моргает — новая сцена. Урывисто. Громко.       Но в какой-то момент всё замирает, звенит, в ожидании продолжения жизни, бурного потока. И Арсений танцует, плавно двигаясь в лучах затвердевшего света. Делает шаг, ступает нежно, неспешно — куда торопиться? Тихо подходит к застывшей фигуре, кладёт руку на шею, привстаёт на носочки. В зелёных глазах живой статуи — свет, в них Арсения нет. Слишком низко Арсений, чтобы в глазах отражаться. Но тянется и достаёт, не целует, скорее просто касается своими губами чужих. Кладёт ладони на щёки, разгорячённые — столько часов по сцене-то прыгать. Подтягивается ближе, оставляет на чужом лице свои чувства и возвращается точно на место, знает, что иначе будут вопросы.       Мир включается снова.

:::::

      Арсений не знал, откуда у него этот талант. Есть ли он у других людей? У других другие способности? Можно ли об этом говорить? По результатам жизни Арсений мог сказать: «нет», «нет» и «нет».       Он быстро понял, что рассказать, а уж тем более доказать кому-то ничего не получится. Камеры не записывают — иначе бы он не стал шастать перед ними во время «замирания». Люди не помнят — иначе он бы ни за что к ним не подходил и не трогал бы их. Он мог бы взаимодействовать с предметами — но не хотел раскрывать этого. Потому что догадывался, что если узнают, то будут строить всякие поганые теории и идеи — по типу того, что «замиранием» трахнул журналистку, берущую у него интервью. Или на смех поднимут. И то и другое, только не по той причине, и без того почему-то часто всплывает.       А ещё Арсений быстро понял, что эта способность ничего полезного ему в жизни не даёт. Он не мог ничего пить или курить сигареты, потому что и вода и огонь останавливались со всем остальным. Он не мог включить или выключить свет и пользоваться электро-приборами — электричество тоже замирало. Другие вещи типа книг можно было бы использовать, но они словно увеличивались в весе в сотню раз. И главное- всё это отнимало слишком много сил. По факту — у способности было слишком много «Но» и практически никаких выгодных предложений обладателю. Поэтому Арсений решил, что это не стоит усилий. И задумался о том, так ли это, только когда его впервые потянуло к Антону.

:::::

      Шастун о чём-то весело тараторит. Он аж подскакивает в своём кресле. Взгляд всего зрительского внимания сосредоточен на нём. На его покачиваниях, подпрыгиваниях, и дёрганье ногами. На нём сейчас сошёлся свет. Буквально. Световик подсвечивает его сильнее остальных ребят. И Арсений, сидящий от него дальше всех, в тени, решает воспользоваться моментом. Раз. Два. Три.       Невозможно объяснить человеку без рук, каково ощущение от их использования. Слепой человек никогда не поймёт ваших объяснений о том, как видеть. Крыса может сколько угодно слушать рыбу, но она никогда не поймёт, как работают плавник и жабры. Никто не может ни объяснить, ни понять, как Арс останавливает время. Скажем, он просто берёт и делает. И идёт, выходя из густой тени в столь же густой свет. Тишина в ушах отдаётся гулом, и Арсений не уверен, звучит ли так остановка времени, или это кровь шумит у него в голове. Шаг, остановка, шаг, ловко перешагивает через Серёжины вытянутые ноги. Подходит совсем близко, дышит в волосы, наклоняется низко. На лице Антона — улыбка воспоминаний, в мыслях Арсения эхо давно забытых снов. Антон не смотрит на него. Никогда не смотрит, когда сам Арсений пристально заглядывает в его глаза, надеясь увидеть хоть что-то в ответ. Но ответа нет, и по правде говоря, в этом абсолютно нет вины Антона. Перед ним сейчас нет Арсения, даже зрительского зала нет. Он вспоминает очередную потеху, пересказывая её по ролям, лучше всего, естественно, отыгрывая себя. Арсений тоже прекрасно отыгрывает себя, и ведь не врёт же. Даже играть не приходиться, практически, но он же Актёр — режиссёр самому себе и собою доволен. Хотя, скорее похож на сутенёра — и без наименования профессии, вообще то. Тебе, за такие заслуги — вот такую личность, ну а вы у нас на заслуги щедрее — вам вот эту.       Арсений кладёт ладонь на искривлённое улыбкой лицо, ежом «чмоком» тычется в висок, проводя носом спускается к краешку смеющихся губ. Аккуратно прижимается, продвигается к центру, чтобы целовать в анфас, а не в три четверти. Он накрывает чужие губы и в этот же момент накрывает его. Боясь потерять контроль, отскакивает и бежит занимать ту же позицию, в которой был.        Антон снова весело бьёт ногой по полу. В захвате рассказа сжимает пальцами подлокотники кресла. Оборачивается на друзей. Замечает в тени Арсения, что словно высвечивается из неё каким-то своим внутренним светом. Возвращается к зрителям. Арсений своё желание удовлетворил. Устал, но больше не жаждет целоваться. Обращает и своё внимание на зрителей. Концерт продолжается.

:::::

      Арсений тяжело дышит. Он не болен, не бежал несколько километров, ничего такого. Просто напуган, поблизости, кроме его дыхания, ни звука. Он смотрит на лёд, падающий с крыши, и едва ли не плачет. Слёзы скапливаются в уголках глаз, копленные так долго, готовы пролиться за раз. Он, дрожащей рукой проводит по волосам Шастуна. Тот без шапки, надавать бы ему по ушам, но если Арсения переполнят эмоции, то это за него сделает сосулька, всё ещё висящая над Антоном как грёбаный пламбоб в симс. Как Арсений запомнил это слово его сейчас вообще не волнует. Его волнует Шаст, и нельзя сказать, что только сейчас. Шаст и лёд.       Арсений, цепляясь за Антоновы плечи, полноценно целует его, отчаянно и нежно. Снежный город не слышит ничего, кроме успокаивающегося дыхания Арсения. На щеках появились солевые дорожки, но брови нахмурены, а губы сжаты в тонкую полоску. Он готов действовать. Всё ещё держась за Шастуна, он хватает сосульку, и, помогая себе уже и второй рукой, с невероятным усилием сдвигает её чуть в бок. Он бы продвинул её дальше, но она слишком тяжёлая. Его не хватит, да и вдруг здесь есть какие-то камеры, не стоит рисковать резко сменившей траекторию глыбкой льда. Арс заходит обратно Шастуну за спину — только благодаря тому, что шёл чуть позади, он успел вовремя остановить время. Он целует Антона под затылочную кость, туда, где начинается рост волос, а голова переходит в шею. Густой свет дня, и его отражение в снегу делают всё окружающее нереальным. Хотя, куда уж нереальнее, в замершем мире?       Арсений целует, отстраняется, не пытается встать так же, как был, Шастун всё равно не увидит. Он в последний раз смотрит на сосульку, которой было предназначено прибить Антона, но которая теперь сама умрёт в муках, разбившись о лёд под слоем грязного снега. «Посрать, она могла убить человека» — думает Арс и возобновляет время.       В ту же секунду ноги подкашиваются. Сосулька падает и разбивается. Рядом падает Арс, врезаясь открытыми коленями в снег и разлетевшиеся осколки льда. Антон оборачивается и резко оказывается перед Арсением тоже на коленках.       — Арс, что случилось? Что такое?! — суетиться он. Арсений улыбается. «Суетиться». «Суетиться» — значит может. Значит такое израсходование сил было не зря. — Арсений?! — вскрикивает обеспокоенный Антон, тряся друга за плечи.       — Всё в порядке, не переживай — Арсений поднимает на него глаза. В них какое-то лёгкое неверие и слёзы, и от этого Антон начинает волноваться ещё сильнее. Арс это замечает, — Правда, Тош, всё хорошо.        Он пытается подняться, растерянный Антон помогает ему с этим.       — А что ёбаешься тогда? — Он отряхивает Арсовы коленки и проверяет их на ушибы.       — Да просто на снегу подскользнулся, не чистят же нормально, — Арсений продолжает улыбаться.       Антон усмехается, а потом снова окидывает Арса взволнованным взглядом. Тот смотрит на него широко открытыми глазами и как-то странно. Словно только что получил от врача опровержение о какой-то тяжёлой Шастовской болезни и теперь нарадоваться за друга не может, — Уверен, что всё в порядке? Ты всё равно какой-то бледный…       — Точно, всё хорошо, — кивает ему в ответ Попов.       — Тогда что лыбишься? — усмехается Антон, — или у тебя мозг в коленках, и ты им долбанулся? Ты для этого штаны с дырками носишь, чтобы умом блистать?       — Ой, да пошёл ты! — Арсений обходит его с уже просто обычной улыбкой от хорошей шутки. Шастун смеётся.

:::::

      В квартире светло. Светло и громко. Шастун всегда громкий. Он смеётся, запрокидывая голову назад. Если бы сидел — стучал ногами по полу. Тёплый.       Арсений не чувствует тепла, когда останавливает время. Ему не становится холодно, просто восприятие температуры теряется. Вместе с обонянием.       А сейчас они вдвоём в его квартире. Отопление ещё не отключили, но Шастун совсем недавно закрыл распахнутые настежь окна, и помещение, остуженное прохладой ранней весны, ещё не успело нагреться. Но от самого Антона идёт невероятное тепло. И аромат солёной карамели.       — Ну я беру эти вонючие бумажки, — рассказывает он о том, как его поймала промоутер точки духов в т.ц, — нюхаю, а они ж все перемешались, воняют просто как помойка! И она мне ещё говорит такая: «все эти ароматы идеально подходят вам». Представляешь? Оказывается я идеально сочетаюсь с компостом! — Шастун заливается новым приступом смеха. В голове уже продумывает, как однажды расскажет эту историю на концерте. Арс улыбается. Он с нетерпением будет ждать повтора этой стенд-ап минутки «о вонючих бумажках»       — И я ей в ответ такой «ну а какой, по вашему, подходит больше всех?», мне ж заняться то больше нечем. И она достаёт такой знаешь, шарик, практически идеально круглый и с маленькой этой клизмой на трубочке,       — Грушей, -на автомате добавляет Арс       Ага, наверное. Ну как твоя «чесночная водичка», — Антон хихикает, — и она подносит это чудо к моей шее и такая «по правилам этикета духи не должны касаться одежды, а волос только самые лёгкие ароматы» и как херачит целое облако на меня. Там не только воротник, там весь я в нём оказался. Она, видать, сама этой кли… грушей пользоваться не умеет. И ещё оглядывает меня так и выдаёт «вот этот аромат вам подходит просто идеально. Любая в вас влюбится!» — Антон снова запрокидывает голову от смеха.       А Арсений с ней согласен. И даже ничего не думает о её «ловкости», ведь теперь вся его квартира пропиталась этой солёной карамелью, которая, к слову, действительно подходит Шастуну идеально. «Любая в вас влюбится». И не поспоришь. Влюбился.       — Скажи спасибо, что это не духи с феромонами из какого-нибудь секс-шопа, — поддерживает разговор и сам хихикает.       Антон как обычно заходиться в новом приступе хохота. Он смеётся с Арсовых шуток всегда, какими бы странными или откровенно дурацкими они не были.       — Судя по тому, как от меня шарахались люди, всё же с феромонами. Скунса! — Он сгибается пополам. Уже практически беззвучно ржёт. По правде говоря, ни сама история, ни их комментарии к ней не такие уж и смешные, особенно с учётом того, что они комики и уже привыкли к любому сорту юмора. Просто уже дошли до того состояния дружеского смеха, когда пролетающая мимо муха способна вызвать истерику.       Антон подхихикивает, и уже успокоившийся выпрямляется и смотрит на Арса. Смотрит с нежностью и благодарностью, в уютной тишине вдруг умолкшей квартиры. Как всякие друзья, вдоволь нахохмившись, сидят в самой лучшей тишине мира и смотрят друг на друга влюблёнными глазами.       Антон улыбается одними губами, смотрит на Арсения. Арсений смотрит в ответ и не может поверить в Антонову красоту. Сейчас, в прохладе остывшей квартиры, стоящий практически вплотную, тот источает тепло всем своим существом. Солнечные лучи запутались у него в кудрях, в чуть щурившихся от света глазах нежность. Лучше момента не найти. Арсений решает, нет, не воспользоваться им — слишком грубо звучит в данной ситуации, — а не упустить его.       Он тянется к Антону, легко касается его губ. Запах солёной карамели накрывает. Арсений накрывает нижнюю губу своими, чувствуя, как мягкая плоть чуть продавливается под его воздействием. Шум в ушах перекрывает все звуки. Все, кроме звона Антона. Антон звонкий — его всегда слышно где-то на уровне тела.       Босые ноги — забыл надеть тапочки — щекочет прохлада, а лицо обдаёт тепло. Арсений полностью в моменте. Он чувствует буквально всё в этом помещении, все органы чувств напряжены, но в первую очередь он чувствует Антона.       У Арса закрыты глаза, а сердце готово выпрыгнуть. И тут он понимает, что на его поцелуй начинают отвечать. . . . . . . . . . . . .       Арс резко дёргается назад, начинает задыхаться. Пальцы зарываются в волосы, на лице паника. Он не может сделать вдох. Не может. Не может!       Обеспокоенный Антон хватает его за плечи и Арс воет. Дико, по звериному. Он снова дёргается назад, падает на пол. Кричит, кричит, кричит. Орёт так, что кажется, что весь дом трясёт. Трясёт Арсения, от напряжения его отражение в зрачках Антона колеблется. Антон на него не смотрит. Вернее, не видит. Его взгляд определённо на Арсе, но словно проходит сквозь него.       Арсений, развалившийся на полу, перестаёт выть, медленно убирает вмиг похолодевшие от страха руки от головы. Чувствует себя так, словно его сейчас стошнит, но наконец-то делает вдох. Его трясёт, но дом неподвижен, хотя вряд-ли вообще качался. Арсений делает ещё один вдох, за ним второй, третий. Поднимает взгляд на Антона. Тот застыл. Не так, словно его обуяла паника и он не может пошевелиться. Просто ничего не шевелится. Время остановилось.       Но он этого не хочет! И в тот же миг мир оживает       — Ух ты, блять, что это сейчас было? — спрашивает Антон, в руках которого только что был орущий Арсений, а сейчас вполне себе молча сидящий на полу. Арсений бледен, с явными следами истерики, которая ещё до конца не прошла. Арс всхлипывает, по его лицу катятся слёзы.       — Арсений, — Шастун садиться рядом с ним на пол на колени и заглядывает в пустые глаза, — Ты чего? Неужели я настолько отвратно целуюсь? — он шутит, потому что выяснение что это вообще было можно и отложить. Для него сейчас в приоритете успокоить Арсения.       Тот на шутку лишь подвывает, и боясь повторения того жуткого вопля, Шаст тут же меняет подход, — ладно, ладно, прости, — он обнимает Арсения. Чувствуя что тот постепенно расслабляется, Антон говорит, — Только я всё равно нихера не понял, что произошло.       Арсений у него в руках сжимается. Антон смотрит ему в лицо и видит во взгляде… вину? За что, за поцелуй? Так он же ответил на него, а не оттолкнул.       Ты у нас, конечно, великий шаман. Криком телепортироваться на пол, — Арсений хмыкает, — Ещё и успокоится успел. Хронокинез, в самом деле. — Арсений странно на него смотрит, приоткрывает рот, словно хочет что-то сказать, но закрывет его обратно и отворачивается.       Что, серьёзно? — смеётся Шастун. Конечно он во всё это не верит. Тем более уж не верит, что Арсений обладает какими-то сверхспособностями в полном понимании смысла этого слова. Но отыгрывание такой чуши помогает не задумываться слишком сильно.       И часто ты так делал, чтобы меня поцеловать? — к его огромному удивлению, Арс не смеётся и пинает его в бок, а кивает, покусывая губу. Он всё ещё не смотрит на Антона. В его глазах слезы, а тело так и не избавилось от остатков пережитого ужаса, — Что ж сейчас-то не остановил?       Арсений резко поднимает голову на него. «Значит, действительно не остановил, а не просто выпал», думает он, а в слух лишь тихо шепчет, — Кажется, я был слишком захвачен чувствами.       От его ответа по спине Шаста пробегают мурашки. Что за чушь? Он не думает, что Арс сошёл с ума. Он думает, что скорее сам спятил, потому что то, что в один миг Арс его целовал, а в следующий — дрожащий сидел на полу, не поддаётся никакому объяснению.       О том, почему Арс вообще его поцеловал, и судя по всему, не впервые, он не задумывается. Тот, в свою очередь, пока не готов думать о том, почему Антон ответил. Они просто оба чувствуют, что смогут всё спокойно обсудить позже, а пока…       — Пожалуйста, больше не… больше не останавливай время, — звучит абсурдно, но вся ситуация одна сплошная нелепость, — я тоже хочу участвовать.