Lone Sojourner

Кэйа не любит черное: тьма некогда окружала чернотой вечной ночи, а теперь пытается нагнать вновь, кусает напоминаниями за пятки. В черное укутался Дилюк по возвращении, как будто закрываясь от мира; в черное облачено тело в закрытом гробу; в черное, согласно похоронным традициям, одет сам Кэйа. Его почти тошнит от темных одежд, от тяжелого запаха церковных благовоний и от раздающихся по залу собора тут и там всхлипов, но выбора, кроме как вытерпеть все до самого конца – пока комья земли не скроют от глаз массивный гроб, – у него нет. «Какая трагичная и глупая смерть», — слышны тут и там шепотки, — «сгорел до неузнаваемости, почти до тла. Не помог даже глаз бога». — Все должно быть не так, — говорит Кэйа подошедшей тихо Джинн, хотя все идет именно так, как и должно было, — слишком много людей, претенциозности и фарса. Хотя ему бы понравилась музыка. Дилюку всегда был по душе орган. Он говорил, что это удивительный инструмент, торжественный, но мягкий, когда требуется. В посвященном Дилюку похоронном марше нет звучной торжественности, присущей традиционной обрядной музыке Мондштадта, нет и удушающей скорби. Музыка плавно льется из ноты в ноту, красивее, чем кому-либо раньше доводилось слышать в этом зале, но при этом не теряет свойственной органу силы. Кэйа косится на Венти, стоящего в стороне и почти незаметно поводящего пальцами воздухе с сосредоточенным видом. Думает, что бард, должно быть, не просто так чуть не устроил скандал, настаивая на предложенной им композиции для панихиды. Джинн сжимает его предплечье в совершенно ненужном успокаивающем жесте, а в ее покрасневших глазах читается искреннее сочувствие вперемешку с собственной болью. — Все в порядке, — Кэйа силится улыбнуться, едва-едва, — я в порядке. Мы давно уже были не близки. — Врешь ведь, — Джинн моргает чаще, чем нужно, пытается выдавить улыбку в ответ, но ее губы криво дергаются и сжимаются в тонкую линию. Она стискивает пальцы вокруг его руки чуть сильнее, прежде чем отпустить. От горестного выражения ее лица, Кэйе становится почти стыдно, и он с радостью бы предпочел провалиться под землю, чем наблюдать его и дальше. Вероятно, ему предстоит еще долго выслушивать соболезнования от всех небезразличных, искренние и нет, и Кэйа рад, что Джинн в этой череде оказалась первой. Он находит взглядом Аделинду среди присутствующих здесь служащих винокурни, на пустом и безжизненном лице которой хорошо заметны влажные следы, и внутренне содрогается. Ее глаза оживают на секунду, сталкиваются с его осуждающим проблеском, и тут же тухнут, ничем себя не выдавая. Кэйа всегда знал, что Аделинда не так проста, как могли бы подумать о ней окружающие, но все же никогда еще она не казалась ему настолько пугающей. Последние ноты эхом тянутся в зале собора, слышно, как снаружи ударил ливень. Кэйа с тоской понимает: что-то внутри все равно безнадежно надломится, как только по лакированной крышке застучит земля.

***

На винокурню приезжает за полночь, удостоверившись, что не оставил следов и что нет хвоста. Особняк встречает его мрачной теменью, чернотой в пустующем холле. На шум открывшейся двери выходит Аделинда с подсвечником в руках, который оставляет на ближайшем столике, и принимает из его рук промокший плащ. В глазах ни следа утреннего горя. — Вам стоит лучше следить за своим лицом, господин Кэйа, — она качает головой, пока готовит плащ к просушке, — внимательный глаз мог заподозрить неладное от того, как непонимающе вы на меня глазели. Кэйа давится возмущенным вздохом и думает в очередной раз за свою жизнь: страшная женщина, ужаснее, чем все монстры, с которыми он сталкивался. У него нет сил препираться – день выдался утомительно длинным, полным организационных деталей и тонкостей и пустого сочувствия от всех, кому не лень. Аделинда пронизывает его долгим взглядом и вдруг смягчается, треплет по намокшей челке, как когда-то в детстве. Наверное, она права, и ему действительно еще есть чему поучиться в искусстве владения лицом. — Он наверху, у себя. Все еще ждет, скорее всего, — она дожидается кивка, и уходит обратно вглубь дома, оставляя Кэйю в темноте. Ему не нужен свет, чтобы подняться по лестнице на второй этаж. Он достаточно хорошо знает этот дом, чтобы пройтись по нему и с закрытыми глазами. Несмотря на это Кэйа ступает медленно, ведет рукой по перилам, как будто старый особняк – живой зверь, чувствующий неладное, скулящий редким скрипом половиц. Здесь никогда не должно было быть так темно и тихо. Гнетущую темноту прорезает полоска тусклого света из приоткрытой двери хозяйской спальни. Плотные шторы надежно задернуты, свеча горит всего одна – все, чтобы не выдать присутствие живой души. Дилюк и в правду все еще здесь, сидит, низко склонившись над картой, и пытается что-то рассмотреть в недостаточном свете свечи. Он отрывает от нее взгляд, когда едва слышно скрипят дверные петли. — Как все прошло? — Правдоподобно, — Кэйа пожимает плечами. Аделинда наверняка все пересказала ранее, но он считает своим долгом излишне энергично добавить деталей от себя: — обошлись к счастью без плакальщиц, безутешных и без них хватало. Венти, наверное, час препирался с монахинями и требовал заменить панихидную музыку. Сказал, что это старинная мондштадтская песня, связанная с вашим родом, и хоронить тебя под что-то другое просто преступно. Никогда ее не слышал раньше, но звучала красиво. Страшно хочется занять руки, желательно бокалом с чем-либо алкогольным, что горячо окатило бы глотку, а он даже не почувствовал толком вкуса. К несчастью, в спальне Дилюка найти удастся в лучшем случае графин с водой, и потому Кэйа даже не пытается. Опускается по другую сторону стола с картой и скрещивает руки на груди. Дилюк выглядит спокойным впервые за долгое-долгое время, как будто сделал, наконец, передышку в своих бесконечных попытках что-то и кого-то догнать: то убийц отца, то чужие и собственные ожидания. Короткое мгновение затишья и отдыха перед новым забегом. Тени причудливо играют на его лице, а яркие, горящие на солнце волосы, сейчас струятся точно кровавые реки. Кэйа бесстыже любуется и почему-то теряет весь свой наигранный запал. — Это было реалистично. Достаточно реалистично, чтобы заставлять меня там присутствовать. Жестоко, знаешь ли, — вздыхает он. Аделинда права – совсем размяк, это никуда не годится. — Людская молва подпортила бы репутацию, не посети ты похороны последнего члена семьи. Это сейчас совсем не к месту, — Дилюк постукивает пальцами по столу, словно бы не совсем знает как себя вести, не желая смотреть в глаза. Как легко расходятся слухи и подозрения, Кэйа знает не понаслышке, он пользовался этим постоянно и не мог допустить, чтобы воспользовался кто-либо другой. Проще от знания все равно не становится, и не то чтобы он готов ворошить то осиное гнездо, что представляют собой его спутанные после похорон чувства. — Когда ты собираешься уйти? — спрашивает вместо всего этого. — До рассвета. Нужно успеть спутать следы. К Сумеру, думаю, доберусь через недели три, тогда же попытаюсь связаться с Джинн, — стук по столу прекращается. — Ты уверен, что ей не стоило рассказать правду сейчас? Кэйа ощущает фантомное касание на своем предплечье, вспоминает ее разбитый вид и невольно ежится, сбрасывая наваждение. — Абсолютно. Джинн умеет держать лицо, но лжет отвратительно и изобразить горечь потери не смогла бы в жизни. Что и как изобразил Кэйа сам, он предпочел бы не думать. Он отгораживается от себя же, принимает вальяжный вид, опершись о край стола и подперев голову рукой, все внимание переводит на лицо напротив. В полумраке Дилюк очень напоминает себя из жестоко ушедшего юношества. Его гложет необходимость дурить кого-то некогда близкого, но жизнь не для того беспощадно била под дых наивного юнца, чтобы сейчас он не смог наступить на горло своей морали. Кэйа неуместно весело фыркает – это первый раз за долгое время, когда Дилюк за это его не осудит. — По крайней мере, если ты не вернешься, похороны можно уже не проводить. — Я бы сказал, что не стоит хоронить меня раньше времени, но уже, кажется, поздно. Негромкого, ломаного смеха Кэйа не сдерживает, но повисшая между ними такая неправильная и давно несвойственная неловкость все равно не развеивается. Горькое непонимание как проститься, чтобы не стало еще тяжелее, чем уже есть. А на рассвете он с ужасом позволит себе, наконец, признать: какой-то своей частью он и правда Дилюка похоронил, когда по лакированной крышке застучала земля.