Последний смысл жизни.

***

Откуда-то послышались голоса, а в нос ударил острый запах спирта.   Антон открыл глаза, а перед ними всё было размыто и поплыло. Чёрт, ещё и подташнивать начало.   Приподнявшись на локтях, он тут же практически упал назад с тихим стоном. Дверь через несколько секунд открылась и палате появился силуэт мужчины в белом халате. Видимо, это один из врачей.   – Добрый день, Антон, – он подошёл ближе, – Меня зовут Арсений Сергеевич. Я твой врач, а ещё, ты лежишь в моём сердечно-сосудистом отделении, – его брови сдвинулись к переносице, – В шестнадцать попасть в больницу с инфарктом. Не рано ли? – тот казался строгим, а парень в миг вообразил, будто он семилетний мальчик, котороого строго отчитывала какая-то злая старая тётка.     Но проблема была в том, что он не маленький мальчик, а Арсений не злая тётка. Да и выглядит он слишком молодо не то, что для бабки, а даже для врача.   – Как ты вообще довёл себя до такого? – тяжёлый вздох мужчины прервал поток "гениальных" мыслей, – Антон, ответь мне.   – Я не знаю, – лёжа пожал плечами, одновременно с этим приподнял брови и опустил, тихо хмыкнув, – Всё было как всегда, – какого фига у меня такой сиплый голос? – Просто жил, да. Ничего не обычного. И тут...вот это вот произошло...– очень доходчиво объяснил Шастун, сам толком не поняв, что он только что сморозил.   Ответа на комментарий не последовало. Врач только посмотрел на какие-то пищащие аппараты, подключённые к ослабевшему телу, ещё раз окинул подростка взглядом и скрылся за дверью.   Попов навещал молодого пациента каждый день, шутил на своём врачебном языке, который иногда был не понятен Антону.   – Прикинь, привозят ко мне как-то бабку, говорят, мол, она слепо-глухо-немая. Я уже тут в осадок выпал. А потом мне сказали, что у неё, видимо, то ли аппендицит, то ли диверкулёз кишечника, не помню уже. Это вообще был трындец. Сижу, значит, думаю, как быть, что делать. Снял с бабульки её верхнюю одежду...а этот просто комариный укус! Прикинь? Просто долбаный укус! – Ладно, это было и правда смешно. Даже очень, – Я думал, убью этих фельдшеров! Прикинь, ты живёшь спокойно себе, живёшь...и тут тебе такую подставу выдают. Аж материться захотел!   – А ты всегда выражаешься цензурно? – да, они перешли на "ты", ибо...ну, а зачем весь этот официоз? Им и так хорошо.   У Шастуна был только один вопрос. Какого черта он постоянно сидит в его палате? Нет, он, конечно, очень был этому рад, но...разве у него нет других больных? Да, он уходил, на час-два, но...очень часто и долго летать сидел с парнем. И его статус кардиохирурга и то, что он так много отдыхает...немного не сочетались с мальчишеским представлением работы врача.   Дни шли, он лежал, смотрел в потолок и хотел домой. Или не хотел...Всё сложно, в общем, да.    Однажды, Арсений пришёл в палату слишком мрачным, для своего обычного оптимистичного вида. То, что он сказал убило и самого пациента.   – Тош, ты только не бойся... – он неуверенно начал свою реплику, – Но...твоя болезнь...она...в общем, тебе нужна операция. Я не могу сказать точно, что ты...ты...в общем, что всё будет хорошо...– Попов после этих слов выглядел ещё подавленнее. А Антон...он просто выпал в такой осадок, что и двух слов связать не мог. Внутри что‐то с грохотом рухнуло. Он начал проклинать тот день, когда решил, что не надо спать, что можно пить кофе и энергетики литрами и вдыхать табачный дым кубометрами, думая, что саморазрушение – это лучший путь к счастливой жизни.  Ну вот за какие такие грехи ему это всё?...   В зеленых глазах появилась неприятная влага, которую он хотел смахнуть, но на все эти жалкие порывы врач подошёл ближе, присев на корточки перед подростком.   – Мальчик мой, всё будет хорошо, обещаю...– его тёплые руки обхватили хрупкле тело поперёк спины, а своим плечом Антое почувствовал на себе его дыхание, – Только прошу...ты...не переживай, ладно?...– он говорил эти слова, а парнишка уже заранее понимал, что можно идти копать себе могилу. Буквально. Но, чтобы хирург не сильно нервничал, всё-же выдавил из себя неуверенное "угу". А Попов продолжал пытаться безуспешно успокоить своими фразами, по типу "ты выживёшь" и "всё будет хорошо". Блин, Арс, ну ты сам то в это веришь? Шастуну вот кажется, что нет.   Знаете, как иногда начинается истерика? Сначала всё хорошо, вроде как даже пофиг на всё. Потом...     А потом доходит. И самое противное, осознание этого факта не радует.   Хрупкие плечи задрожали, появился ком в горле, а надрывный смех просился наружу. Арс всё понял, иначе, как можно объяснить то, что он встал, положив свои руки на курчавый затылок, мягко его поглаживая.   Антон потерял счёт времени и не особо помнил что вообще было дальше, однако, когда парень раскрыл глаза, то уже было темно. И в палате, и на улице. Он решил встать с больничной койки и немного прогуляться по пустому коридору. Ходил мимо разных белых дверей, с зелёными табличками, на которых были указаны инициалы врачей или название самого кабинета. В памяти резко появилась картина того, как мальчишка попал сюда впервые: ему где-то лет шесть...надо было сдать какие-то анализы для школы. Они сидели с мамой напротив подобных кабинетов, наблюдали за снующими туда‐сюда людьми в халатах. Тогда ещё всё было хорошо. Она не пила, отец был с ними, а он...он был здоров, не делал всякой херни, за которую теперь расплачивался. Юноша опустился на одну из стоящих около стен скамеечек. А может...моя смерть к лучшему? Всё равно дальше будет только хуже...Так смысл? Не хочу ничего. Может быть...конец – это начало? В плане...начало жизни. Ибо то, что сейчас – это не жизнь. Это ад.   Из душевных метаний его вывел голос Попова:   – Ты чего так поздно по коридорам бродишь? – мешки под его глазами говорили о том, что он как минимум устал. Однако, всем видом старался показать то, что всё хорошо. Талант...   – Не спится, – какая оригинальная отмазка, – Арс, скажи, а ты часто хоронишь людей? – вдруг задал неожиданный вопрос мальчишка, глядя холодным, неживым взглядом на врача.   – Что такое, Антон? – мужчина подошёл к пареньку, усаживаясь рядом, – Что-то случилось?   – Да так...ничего. Я просто подумал, – замялся он, не в силах подобрать нужных слов, – Я...знаешь. Я не понимаю, зачем мне жить. У меня нет семьи. Нет друзей. Я...один, понимаешь? – в уголках изумрудных глаз проступили слёзы, – Арс, от меня ушёл отец. У меня умерли все бабушки и дедушки. Моя мать алкоголичка. Из-за всего происходящего я так и не обзавёлся друзьями, с людьми я ладить особо не умею да и...я один, понимаешь? У меня куча проблем, которые я не хочу решать. Я устал. Знаю, что похоже на депрессию в ноль лет, но так и есть. К сожалению. Я не хочу...жить. Прости...   – Тош, ты не должен извиняться, понимаешь? – врач взял руки мальчишки в свои, поглаживая тыльную сторону ладоней чуть шершавыми подушечками пальцев, – Ты поправишься, и мы всё уладим, хорошо? – пытался успокоить того Попов, сам не веря своим словам.   – Арс, ничего уже не будет, – решительно выдал подросток, оставляя глубокий порез на сердце кардиолога, – Я уже ничего не хочу. Не хочу бороться, – в глазах уже накапливалась такая не нужная сейчас холодная влага, намереваясь вот‐вот вырваться за пределы глазных яблок, – Каждому определено своё количество проблем. И я весь этот запас исчерпал, пойми...я не могу больше жить. Пока я нахожусь здесь, я чувствую себя...собой, — он попытался улыбнуться, но вышло, мягко говоря скверно, – Ладно, я спать.   Уснуть этой ночью он так и не смог. Перед глазами медленно проплывали кадры из жизни. Как счастливые, так и не очень. Он понимал, что не хочет умирать. Но и интерес к жизни тоже пропал. Уже не хотелось просыпаться по утрам, идти куда-то...хотелось просто спать. Уснуть. Надолго.   Антон потерял счёт времени, не разбирая, который сейчас час. Три часа ночи? Четыре? Пять утра? Не понятно. В темноте было сложно разглядеть часы, поэтому эта идея так и была утрачена, ибо не поимела никакого успеха. ***   Арсений сидел в ординаторской, всё думая над предстоящей операцией. Он знал, что шансы пятьдесят на пятьдесят, но после слов своего пациента его поставили перед выбором: оставить мальчишку в живых, испортив его и без того серую жизнь или поставить в этом кошмаре точку. Попов бы справился с этой несчастной операцией, как никак не впервые такую проводит, но после рассказа ребёнка...А стоит ли?...

***

  Вся ночь прошла в мучительных раздумьях. Как у врача, так и у его подопечного. Уже наступило утро, освещая палату серым, угрюмым светом. Антон сидел на больничной кровати, приготовившись к операции. Ему было страшно. Очень страшно. Зато, когда будет умирать боль не появится? Всё-таки под наркозом будет...   В палату вошёл мрачный Арсений Сергеевич, долго разглядывая паренька. Казалось, он хотел запомнить каждую тень, каждую деталь во внешности этого очаровательного ребёнка, сломанного жизнью. Попов всё решил. Лучше в этой смерти будет виноват он, чем узнать из новостей, что с многоэтажки кто-то сделал последний прыжок.   – Антон, ты готов? – голос едва заметно дрожал, заставляя мальчишку тоже начать нервничать. Ответом послужил короткий кивок, после которого мужчина жестом попросил подростка лечь обратно, чтобы анестезиолог мог дать потом наркоз, – Прощай, Тош, – еле держась ответил мужчина, откладывая планшет, с которым пришёл.   – Прощай, Арсений, – побледневшие губы растянулись в улыбке. Но она не казалась счастливой. Она была больше тоскливой, поломанной, явно не похожей на улыбку человека, который дождался того, чего хотел очень долго.   Но выбора у Попова особо нету.

***

Антон уже пребывал под наркозом, лёжа на операционном столе. Лицо парня было слишком умиротворенным и чистым настолько, что не верилось, что именно этот мальчишка всего несколько часов назад умолял его же, Попова, о смерти.   Всё складывалось именно так, как и ожидал хирург. А ещё, имея относительно большой стаж работы, мужчина знал, что в один момент надо просто пережать один сосуд и всё. Не хотелось прощаться с этим очаровательным парнишкой, но...Арсений, к своему сожалению, всегда думал сначала о других людях, а потом уже о себе. Такая уж у него судьба. Он очень хотел бы повернуть время немного назад и стать смыслом жизни для мальчишки. Но это невозможно. Поэтому, врач всё-же сделал так, как его просил Антон: пережал хрупкий сосуд, вызывая тем самым остановку и без того плохо работающего органа. Пульс пропал. Дыхание тоже. Через пол часа, если не откачать ребёнка, то его не станет. А Арсений уже знал, что не успеют, не откачают.   Из операционной он вышел еле держась на ногах. В груди что-то отзывалось тупой болью, вызывая неистовое желание закричать, разорвать на себе одежду. Но нельзя – впереди ещё несколько операций. И с великим трудом взяв себя в руки, Арсений отправился обратно в операционную, теперь уже осознанно спасать человеческую жизнь.

***

Три месяца спустя...

Арсений не был сторонником алкоголя и никотина, поэтому пришлось глушить всю свою душевную боль старым проверенным способом – порезами. Он не бил стены, ведь каждый день ему приходится работать руками. Попов никогда не простит себе смерть мальчишки. Слишком уж привязался. Слишком быстро. Может даже полюбил. Но уже слишком поздно.   Позже, он увидел объявление, что срочно нужна кровь второй резус-отрицательной группы. Точно такой же, какая была у Арсения. Решалась судьба мальчишки, который был чем-то похож на погибшего несколько недель назад. Решив, что он согласен отдать хоть все примерно четыре с половиной литра, мужчина набрал номер, написанный в объявлении. Вовремя.   Попов лежал с иглой, вставленной в вену, глядя на умирающее бледное тельце. Да, Арсений мог бы спасти ещё сотни, тысячи жизней...но чувство вины высасывало из него последние силы. Аппарат, выкачивающий кровь заработал, в теле появилась слабость, а перед глазами поплыла картинка. Как...хорошо...   Он никогда не был сторонником суицида, но потерял последний смысл жизни, пошатнув свою психику.   – Скоро встретимся, Тош, – еле пролепетал Арсений, окончательно закрывая глаза. Через секунду уже невозможно было чем-то пошевелить. Через две веки стали неподъёмными. Через три держать сознание стало сложно. Через четыре началась агония.   Через пять секунд Арсений перестал существовать.