scarlet

Тяжёлые капли бьют по лицу наотмашь, заползая за шиворот и пропитывая одежду влагой. Сырой запах земли смешался с затхлым воздухом, оседая на языке тяжёлым привкусом. Тяжёлым, потому что всё что он чувствует — металический привкус свежей крови, багряными пятнами оросившей его лицо. Клинт вонзает лезвие своей катаны прямиком в глотку несостоявшемуся якудзе, чьи огромные глаза, вопреки предубеждениям об узкоглазых азиатах, вот-вот выпадут из орбит. Ронин напоследок заглядывает в них, рассматривает своё бледное отражение на фоне зияющего чернотой неба, силится прочесть что-то или разглядеть, но в чужих зарницах лишь страх и молчаливая мольба. Скольких он перерезал? Не сосчитать, но одно очевидно: ещё ни один из них, так свято веровавших в высшие блага и так по-звериному терзавших людей вокруг, не принимал свою смерть с тем достоинством, о котором они талдычили в своих кодексах. Свод правил, напускное великолепие и гнилое нутро — вот и всё, что делало их якудзами. С другой стороны, и он не ронин. Всего лишь человек, нашедший оправдание своей кровожадности. Удобно прикрываться благим деянием, тогда как убийство, пусть даже ублюдков, всё ещё остаётся убийством. Всё побережье тихого океана залито кровью, потому что это тот путь по которому он ступает. И философия его ни сколько не интересует, как и правильность, или неправильность происходящего. В конце концов, о чём может думать человек, дно судьбы которого, уже пробил Армагеддон? Вряд ли о душевной лирике. Беспроглядная мгла, тьма и серость рассеченной по швам реальности. Никаких других оттенков. Сердце выпотрошено и выброшено на поверхность сознания, где-то между бытием и тлением. Разлагаться заживо — единственное, что подходит ему. Изо дня в день разлагаться заживо и топить других в алых разводах крови. А день его, ровно как и ночь, будто лента Мёбиуса: бесконечная петля. Маленькая комната, скорее коморка, не в силах уместить в себе всю мощь его свирепой ярости. Она крошится и кренится, будто вот-вот и развалиться на пыльцу. Днём он спит беспробудным сном, а ночью выползает, будто сама Смерть явилась, тёмным пятном мелькает то там, то тут, оставляя после себя море трупов. Ещё ни разу ему не приносило удовольствие то, как острие его лезвия потрошило мягкую плоть. Ещё ни разу не принесло того удовлетворения, которое должно, чужая смерть. И всё-таки, он не отчаивался, рассекая и вслушиваясь в эти мелодии погибающих тел, надеясь, что испытает облегчение. Облегчения всё не было, а его внутренний ориентир сбился окончательно. Клинт Бартон, великий лучник, Соколиный глаз. Мститель. Воин. Убийца. От А до Я, перепрыгнуть легко, если границы размываются, а сам ты перестаёшь соображать. Клинт Бартон не знает, кто он и что. Для чего живёт и в чём нуждается. Проще забыть и обнулить всё человечное в себе, а дальше всё на автомате. Это правда легко, сбиться с пути и забыть, на что шёл и идёшь. Ради чего жил и чем грезил. Кажется, в прошлой жизни он грезил о мире и спокойствии. Он и правда сделал это девизом своей жизни и вложил в эти мечты все свои амбиции и желания. А потом, когда увидел, что люди мрут как мошки в электрической лампе, застыл, оглушённый пугающей реальностью. Сколько в мире ещё есть того, что за гранью понимания? Неужели во всей вселенной на нашёлся бы крохотный уголок, в котором человечество могло бы спокойно доживать свой век? Людей обвиняют в алчности и жадности, но, эй? Поглядите-ка? Разве люди пытаются отжать у кого-то планету? Разве люди полчищем наступают на совершенно безоружную землю, в надежде истребить и поработить? Разве же люди жаждут захватить Вселенную и все девять миров? О нет, людям, в сравнении с этими титанами, богами и полубогами нужно так ничтожно мало: крепкий сон, немного денег и хороший секс. Куда впихнуть порабощение соседней планеты? Бартон поймал сдвиг. Между этими распрями, между вселенскими разборками, сверхлюдьми и божествами, кто он во всех этих звеньях? Куда ему тягаться с ними? С ней? О ней думать особенно неприятно. Нутро тут же разъедает будто кислотой. Она — особенная. Такая, о которой думать страшно. Приворожила, околдовала своими чарами, а он разбился на сгибе реальности об её великолепие. И кто он рядом с ней? Жалкий человек, который носится со своим луком и стрелами, не в силах даже взлететь. А она может. Ванда может летать, проникать в мысли и поднимать города в небо. Рядом с ней сложно не ощутить себя ущербным, рядом со всеми ними. Что может сделать человек? Ничего. Лишь гнить в своём отчаянии и сходить с ума, не в силах справиться с демонами своей души.

***

      Когда очередной ночью, распотрошив тело очередного ублюдка, он ощущает на себе тяжёлый взгляд, тело пробирает крупная дрожь. Оно узнаёт Ванду ещё до того, как они столкнуться взглядами. Стоит обернуться, как живот тут же скручивает от радости и желания. Стоит вглядеться в её глаза, тёмные, манящие и пугающие, как нутро сдавливается, готовое сдаться ей в угоду. Ванда стоит на противоположной стороне улицы, смотрит не мигая и тянет руку к нему. Бартон и не думает сопротивляться, будто на привязи, идёт и останавливается лишь тогда, когда лёгкие заполняет запах гари и горечи. Так пахнет Ванда. Болью, потерями и утратой. В переливах чудится запах надежды, и эти звенья одной цепи делают её почти невозможной для понимания. Холодные пальцы сжимают его горячую руку. Она ведёт его, ни сколько не сомневаюсь в правильности пути. Останавливается ровно перед дверью убогой квартирки, так, что на миг ему становится стыдно. Ванда должна находиться не здесь, её место где-то там, рядом с теми, чья жизнь не выглядит столь жалкой и бессмысленной. Ванда должна жить там, где светло и безопасно, где красиво и тепло. Её жизнь и без того сплошная чёрная, и ему совсем не хочется заляпать то немногое белое, что стало проявляться. — Открывай, — тихий и спокойный голос. Вслух или в голове? Неважно. Он дёргает ручку, слыша позади негромкое хмыкание. — Ты не удосужился запереть дверь, — упрёк в её голосе ставит в тупик. Беспокойство? Прежде она почти никогда его не проявляла. — Думаешь, это дерьмо способно защитить меня, если вдруг читаури захотят вновь посягнуть на мир? Или, если вдруг появится очередной Альтрон? Или ещё какое божество? Правда думаешь, что эта дверца способно меня спасти? — для пущей убедительности он несильно пнул хлипкую дверь, которая тут же отозвалась жалобным скрипом. — Нет, но она могла бы защитить тебя от нежелательных людей и их попыток убить тебя, — подойдя ближе, Ванда приподнялась на цыпочках, чтобы заглянуть ему в глаза. — Клинт. Мы всё ещё люди, мы живем среди них. И среди них полно придурков и убийц, готовых вспороть тебе брюхо. Оставь вселенские разборки жителям этих вселенных. У нас своя жизнь. Она говорила так, будто не в её жилах текла кровь, способная изничтожить сердца сотни тысяч человек. Будто не в её силах остановить поезд мановением рук и прочесть самые потаенные желания человека напротив или с десяток одновременно. — Возвращайся домой… со мной. Пожалуйста, — прошептала она наконец и прильнула к его груди так быстро и неожиданно, что Клинт удивлённо выдохнул. Когда её холодные руки сомкнулись за спиной в цепком объятии, а сама она прижалась к нему так, будто искала в нём защиты от всего мира — было сложно сдержаться. Он обнял её в ответ, сжимая отчаянно и до дрожи бережно. Любить её, Ванду, было больно и сложно. Потому что она была соткана из боли и противоречий. Но любить её, так же было самым естественным и правильным. — Поцелуй меня, — прошептала она и отказывать в этом не было никакого смысла, потому что это было единственным, чего жаждали они оба. Языки, горячие и тягучие, сплетались воедино. Поцелуи всё жёстче и отчаянней, касания вплоть до синих пятен на белоснежной коже. Ванда выгибалась в его руках слажено, сжималась изнутри и стонала на выдохе, выбивая у него очередной осколок души. Бартон хотел остаться в ней навечно, оказаться под кожей, алым перетекать по тонким венам и разгонять по телу свою безумную и больную любовь. Он готов был стереть себя в прах, если бы это означало, что Ванда перестанет нести на себе груз всего мира и вину. Слишком сложно самоуничтожаться вместе, гораздо проще одному. — Быстрее, — протяжно простонала она и Бартон стал двигаться ещё жёстче, вбивая податливое тело в кровать, которая жалобно скрипела. Где-то на выдохе, между слиянием двух миров, она выдохнула горькое люблю, от которого ему сорвало крышу. Уткнувшись ей в шею, он дышал загнанным зверем, стараясь утихомирить своё дыхание и сердце. От тонких, холодных пальцев, нежно поглаживающих ему загривок, Клинт почти заурчал. — Пожалуйста, — прошептала Ванда. — Вернись со мной домой. Мы все тебя ждём. Я тебя жду.