Дневник

Иногда Герман чувствует, что вся его жизнь постепенно катится под ногам ублюдских Советов. С этим, в принципе, сложно поспорить, учитывая всю его биографию. Год его рождения приходится на конец Первой Мировой войны. С обшарпанных писем видится нетвердый почерк его безумной матушки, сообщающей его отцу о новом солдате их страны. Герману от силы пару дней, когда отец точно планирует его дальнейшую карьеру и жизнь. Послевоенное время в Германии – все равно, что жизнь в беспросветном мраке и боли, сотканный из безумных и злых взглядов проходящих людей. Герману пять, и он видит оживляющую надежду лишь в одной фигуре, солнцем вытканную в сердцах остальных граждан – Гитлере. Униженные, призванные платить и осуждаемые, люди Германии протягивают свои бледные иссушенные от голода и холода руки только ему, их свету, Гитлеру, разъезжающему и призывающему другие страны платить. Платить по заслугам. Мать Германа, до этого сухая, строгая и вечно грустная женщина преображается, словно цветок весной, и маленький Герман почти возводит Гитлера к всевышним. Герман – будущий офицер армии Германии, он уже знает это, и он точно знает, что обязательно станет таким же, как Гитлер. Чтобы его мама гордо улыбалась и преображалась каждый раз, когда видит его, оставляя свои придирчивые:«Сиди ровнее, у солдатов должна быть идеальная осанка» где-то далеко. Чтобы его сухой и скупой на эмоции отец наконец-то хоть раз для него приподнял уголки губ в улыбке, как делает это всякий раз, когда Адольф Гитлер оказывается на центральной площади. Ничего из этого, конечно, не наступает. Потому что, к двадцатилетию Германа его отец умирает, а мать становится ещё более черствой и требовательной, несмотря на то, что Герман занимает звание унтер-офицера. Отец не улыбается ему с картинки холодной могильной плиты, и мать не останавливает новый поток требований, вроде:«Ты даже ещё не Обер-Лейтенант», и ее тёмный взгляд заставляет Германа поменьше приходить в родной дом. Люди, которых Герман помнил в далёком детстве, те самые, которые утратили всю надежду и умирали от голода и злобы где-то в переулках его затхлого города, теперь с фанатичным таким же злым, мстительным блеском радостно улыбаются, поднимая свои флаги под звуки гимна страны, где их солнце – Адольф Гитлер расставит руки и начнет говорить. И жадная толпа тут же раскроет рты, упиваясь холодными глотками речи своего предводителя. Стоя среди людей и выполняя свои обязанности, Герман задумчиво щуриться и пытается гордиться своей должностью, своими предводителем и народом. Его гордость расцветает подобно огню, которое горит среди всех остальных сейчас. Огню, что придает сил и ведёт вперёд, и Герман почти уверен, что, да, вот она, надежда. Герман думает, что счастлив. А потом наступает самая жестокая война на его жизни. Она возникает, словно резкая прорва плотины в большом водохранилище, также внезапно, но при этом, все же, закономерно, построенная из последствий чужих ошибок в прошлом, накопившихся за многие годы. В начале, Герман даже рад. Он с удовольствием уничтожает унтерменшей, во имя своего Бога, во имя своей страны и во имя слабого едва заметного одобрения в глазах своей матери. Их грязная кровь льётся потоком и оседает на его руках, в его памяти, на его холодной улыбке и отдается тугим запахом гнили в кузовах грузовиков, скидывающих тела в огромную пропасть. Затем...затем это кажется странным. Ненасытная толпа все кричит и кричит, радостно протягивая руки к потоку крови, которую оставляет война, и сам Герман, наблюдая за этим, однажды расстерянно отступает назад, внезапно сломленный и дезориентированный пониманием...неправильности. Трупы детей, женщин, молодых парнишек, наивно смотрящих в пустоту, внезапно оборачиваются его проклятием, и когда его переводят в его первый концлагерь для «помощи с перевоспитанием унтерменшей», Герман больше не может спать. «Их смерть, это дорога в счастливое будущее» – говорят они «Они должны обязательно сдохнуть» – говорит его мать, облаченная в чёрное с безумным взглядом, возле могильной плиты его отца «Это даже не люди» – презрительно бросает Гитлер Нелюдинелюдинелюди Пронзительный крик женщины, пытающей добраться до своего ребёнка, застывает в ушах Германа и назойливо жужжит там до расчесанных его ногтями, кровавых следов. Герману кажется, что он сходит с ума. Может, именно поэтому он саботирует тот концлагерь и тайно помогает бежать людям, предавая все то, что клялся защищать и чему был верен все время? Ощущение холодных наручников и презрительных переговоров солдат не так холодит, как разочарованный тёмный взгляд его матери и брошенное, словно плевок:«Ты мне не сын больше, Герман Фегелейн». Это отдаётся болезненным уколом прямо в сердце и ощущается словно пощёчина наотмашь. Всю свою недолгую жизнь цепляясь за одобрение людей и желание оправдать надежды, Герман больше не находит опоры – она оглушительно падает, унося его с собой резко вниз.

***

Его сбитое дыхание толчками грудной клетки неистово дёргается, как и босые ступни, слабо подскальзывающиеся по влажной грязи. Сзади рык тренированных собак и мат солдат, и Герман также грязно выругивается, поздно понимая, что его мать бы на это осуждающе поджала губы и отвернулась, называя такие слова непозволительными для такой высшей касты, как они. Её, впрочем, здесь нет, и при воспоминании об этом Герман лишь ускоряется, чувствуя глухую боль где-то снизу. Его нос безнадежно разбит, как и губа, и его на протяжении нескольких дней морили голодом, отчего в глазах все смазывается и все, до чего у него достаёт сил, это забежать в пещеру. Пещера в большой горе кажется странной (слишком большая? Слишком светлая?), но Герману некогда думать. Сзади крик приближающихся, а спереди огромная бездонная тёмная яма, перед которой Герман стоит. Пару секунд раздумий и Герман, умный, отчаянный Герман принимает решение. Когда в ту пещеру заглядывают подоспевшие солдаты, Германа больше там нет – он летит вниз. Он знает, что с такой высоты вероятность шансов выжить – абсолютно никаких. Это ему и не нужно. Выбор между мучительной смертью, как предатель, и быстрым самоубийством, как трус, становится самым простым в его жизни. Он закрывает глаза и расслабляется, и думает, что смерть ощущается не так уж и страшно. Когда его глаза открываются, Герман недовольно переворачивается набок, подальше от чёртового луча солнечного света, и некоторое время тупо пялится в серую, покрытую слабыми трещинами стену какой-то пещеры. Его взгляд безразличен, мысли ленивы, но когда мысль о том, что он собственно делает в этой пещере все же приходит к нему, Герман резко поднимается и в панике озирается вокруг. Его смерть... возможно, уже случилась, и теперь он, будучи в аду, должен страданиями искупить свои грехи. Ад, вероятно, выглядит, как одинокая пещера. Это первые рациональные мысли, возникающие по мере того, как Герман изучает пещеру, в которую попал и продвигается внутрь. Или, может, это его блядская галлюцинация, пока сам он мучительно умирает в той самой пещере или даже на пытке, и его обезумевший истощенный мозг все это придумал – думает Герман, наблюдая, как с потолка пещеры идёт снег, покрывая землю сугробами. Герману двадцать шесть, и он становится жителем странного места в подземелье, где видит не менее странных жителей. Монстры, мутанты, маги, прочая ересь – это абсолютно среднестатистический житель этого Подземелья, и это кажется невероятным бредом, поэтому Герман в начале просто... Герман просто начинает пропивать свою жизнь. Перед его лицом, во снах, почти всегда, издевательский взгляд его безумной матери и крики замученных им же людей. «Герман, ты трус» – холодно звенит в ушах, а в руках чувствуется чья-то конечность, и кто-то судорожно ревёт, подавляя частые выдохи. «Герман, ты должен был быть верен нашей идеалогии» – это звучит в мозгу прямо во время очередного замаха палкой и пронизывающего бульканья тёмной, почти черной, крови, безжизненного взгляда ребёнка, и судорожного вдоха самого Германа, когда тот подрывается в своей новой комнате. Герману двадцать шесть, и в его мыслях черными буквами образы петли и стула, холодящее дыхание смерти, и ухмылка его безумной матери позади. Герману двадцать шесть, и он... Он удивлённо вдыхает, смотря в янтарные глаза девушки напротив, пока синеволосая знакомая и светловолосая что-то там решают из своих проблем. Волосы этой рыжей драконицы вьющимися буйными локонами спадают вниз, обрамляя ее немного гневное, в данный момент, лицо, кажущееся как никогда миловидным и прекрасным, чем другие, увиденные Германом лица. Герману двадцать шесть, и мысли о смерти уходят назад, уступая светлому чувству влюбленности, сотканному из улыбок и смущенного покрасневшего румянца. Вафля, как зовут его влюбленность со вкусом свежего глотка воздуха – мила и тепла, словно действительно маленький дракончик. Ее улыбки и покачивающиеся бедра заставляют его измученное сердце пропустить пару ударов, и Герман сам не замечает, как преображается, закрывая глаза на её ядовитые фразы, так напоминающие фразы его матери. «Никто не полюбит тебя так, как я» – только вместо холодных высокомерных тёмных глаз матери, улыбка и насмешливый блеск янтарных глаз, будто бы сказанное – абсолютная шутка, а не фраза, больно остающаяся где-то внутри груди, как налёт грязи в стакане. Герман склонен игнорировать это. Отводить взгляд и неловко тянуть ладонь к ней, как мотылек к огню. Его новый огонь, после Гитлера и желания защищать народ, находит свой отклик в этой девушке, и начинает заживляюще разгораться, не давая Герману рухнуть окончательно в дно своей жизни. Вафля – его персональная доза алкоголя, дарующая забытье и приятную лёгкость в голове впервые за долгое время. И первые месяцы это действительно работает, как налаженный механизм, приносящий свои плоды, вроде твердой опоры под ногами и более лёгких радостных вздохов по утрам в новом нестабильном мире. Это работает и тогда, когда слухи о том, что Вафля переспала с очередным другим существом больно обжигают лёгкие и заставляют бессильно сжаться кулаки. Это работает и в тот момент, когда насмешливые и глумливые взгляды других проходятся по нему, а шепоток за спиной заставляет недовольно поджать губы. Это перестаёт работать, когда Герман перестаёт себе лгать и в один момент однажды не выдерживает – говорит прямо, наблюдая за тем, как Вафля собирает вещи. Дверь оглушительно хлопает, и для Германа это, как выстрел из пистолета, прямо в том лесу, где за ним бежали, чтобы после предать казни. Герману двадцать семь, и он снова остаётся один. Выплывать из своей боли и разочарований ещё более сложнее, когда было познано счастье, и теперь, почувствовав это, Герман не сомневается. Он боится счастье и влюбленность ещё больше, и неуверенно отходит в сторону, опять пропивая одинокие вечера в местном баре. Герману двадцать семь, и в его жизни внезапно появляется не кто иной, как наглый ублюдок Пус. Врывается также непонятно, как и появлялся всегда, когда Герман его не замечал, и игнорируя полупьяных существ, проходит в глубь бара, прямо к Герману, паскудно улыбаясь и облокачиваясь локтем на барную стойку. «Не желаешь вступить в мою команду, Фегелейн?» У него глумливые заискивающие ноты в произношении, несмотря на в противовес, холодные фиолетовые глаза. Герман слабо моргает, неуверенно пошатываясь и немного морщится от литров алкоголя, которые потоками текут в его крови, разнося долгожданное забытье. Хочет ли он вступить в какую-то уродскую команду этого ублюдка? Герман переводит взгляд на свои трясущиеся руки, пустые бутылки алкоголя, задумывается о своих недавних мыслях о смерти и пожимает неспеша плечами. «Почему нет?» Говорит он и чокается бокалом с воздухом, пока Пус глухо хмыкает и довольно поводит ладонями. «Почему нет?» Звучит вновь в мыслях, пока он занимается горой бумажек и вместо стакана с алкоголем хлебает горький кофе, пока Пус сидит напротив, закинув ноги на стол и рассказывает про его грандиозные планы. Пус слабо походит на Гитлера, и эта внезапная мысль почти смешит Германа, отчего он слабо ухмыляется, зарываясь в бумаги. Нет, этот ублюдок даже не сможет достигнуть носков Гитлера. И его мама бы – Герман полностью уверен в этом – недовольно бы оглядела Пуса и выставила бы за дверь их дома, говоря, что-то вроде: «такие фрики не заслужили права вообще заходить в наш дом». Герман своей матерью не является, и, наверное, из-за этого уже через пару месяцев расстерянно зарывается в чернильные волосы этого самодовольного ублюдка, поспешно выдыхая между влажными поцелуями и морщится, пытаясь оттолкнуть его, не замечая, как отвечает. Влюбленность в Пуса не облегчает и не вызывает приятную лёгкость – наооборот, Герман чувствует себя окончательно павшим. Влюбленность в Пуса отдаётся горьким вкусом прокушенной губы, налётом неправильности и целыми литрами приходящей вновь алкогольной зависимости. Это кажется ненормальным до зуда в конечностях и отвратительным, запретным, Герман чувствует, как все это, словно болото, затягивает глубже, и насмешливые циничные взгляды Пуса медленно расплываются внутрь лёгких, лишая постепенно доступа к кислороду. Пус никогда не являлся синонимом стабильности и нормальных отношений. Его изучающий и холодный взгляд заставляет отвернуться и неуверенно участиться дыханию, а сладкие речи не вызывают ни капли доверия. «Ему не стоит доверять» – говорит как-то Фло между делом, пока неторопливо курит сигарету и тупо смотрит вдаль. Стоящий рядом Герман, сунувший руки в карманы, молча хмыкает, но так и не отвечает, что, да, естественно он знает, что доверять не стоит. «...будь осторожен» – выдавливает рассеянно и неуверенно Кара, теребя пальцами свои необычные синие волосы ещё более нервно. Затем виновато отводит взгляд и хмурится – «я как-то пыталась дать шанс и просчиталась». Её улыбка блеклая и усталая, но Герман и сам устал, чтобы спрашивать больше, чем следует. «Мы взорвали этому гаду полтела, и он восстановился. Неужели после случившегося с Вафлей ты все ещё с ним общаешься?» – Герда кажется явно недовольной, дергая своей ногой и щурясь под неловким взглядом Германа. До Сорры Герман банально не может дойти. Вряд-ли она вообще рада ему, учитывая ее пренебрежение к мужскому полу и к всякому, кто ступает в её территории. Вероятно, Герман кажется глупым, но он хочет верить, что у него все может ещё наладиться. Может, Пус не настолько плох, как говорят другие, и ещё можно что-то исправить в его, Германа, жизни? Он думает: «я попробую, и может, у меня получится» Он думает:«почему нет?» Герман вновь делает шаг вперёд, неуверенно двигаясь навстречу огню влюбленности и пытается расправить плечи, поднимая в надежде лицо вновь. Отхаркиваясь кровью, чтобы не задохнуться и распластавшись в грязи, полностью избитый камнями и знакомыми, Герман думает:«Глупец. Полный идиот». Фигура хладнокровного, как и всегда, Пуса возвышается над его телом, и с ебанного потолка пещеры идёт дождь, хотя его не должно вообще идти. Вокруг – мусор, скинутые мешки, коробки, пробегающая снизу вода, напополам с грязью и вонь. Фиолетовые равнодушные глаза Пуса смотрят на него, и Герману хочется плюнуть в них, когда-то вызывающих трепет в груди. Но все, что он может сделать, это ещё более учащенно забиться в кашле, отхаркивая от себя кровь и чувствуя, как жизнь по капелькам уходит от него. –Ты наивный, Герман. Пус смеётся ненатурально, глумливо и больно наступает подошвой на грудь Германа, заставляя того зажмурить от боли глаза и стистнуть зубы. –Ты действительно верил мне? Его чернильные волосы становятся внезапно ближе, как и само лицо Пуса, пока он держит Германа за подбородок холодными пальцами и больно целует в губы, заставляя задыхаться от недостатка воздуха и едва ли не потерять сознание, пока Герман пытается отстраниться, будучи ослабленным и избитым. –Прощай, Герман. Пус все ещё смеётся, покидая его, и Герман остаётся один, с влажными дорожками слез, пока дождь впитывается в его одежду, напополам с грязью и вонью этого места. В бреду предсмертной агонии, он видит свою мать и насмешливый, издевающийся взгляд глаз Вафли. Герману двадцать восемь, и он остаётся полностью один, умирая на свалке, избитый своими же знакомыми и преданный самым ублюдочным человеком в его жизни. Герману двадцать восемь, и его жизнь окончательно доказывает, что с самого начала была устремлена на дно. Последний выдох Германа выходит в двадцать восемь, и его безжизненные глаза ещё долгое время пялятся в потолок подземелья, пока его труп нечаянно не находят местные жители, перепуганно вопящие вокруг.