двадцать второй день августа

      — …подойдите к этому с максимальной ответственностью.       В кабинете душно.       Воротник белой рубашки сжимает горло и лопает фантомно-реальные лимфоузлы на шее, взмокшая спина липнет тканью к спинке стула неприятно и влажно. Через открытые форточки заносит ноябрьский ветер, запах сырых и сгнивших листьев, он играет контрастом в заполненном кабинете, но вовсе не спасает. Ремень затянут ниже рёбер слишком туго — останутся красные, неприятные следы от бляшки и натрётся кожа.       Всё в норме, всё как всегда, всё циклично, всё привычно. Привычный класс и кабинет под номером семнадцать — кабинет математики — привычные ободранные стулья, привычные разрисованные замазочными хуями и облепленные жеванной жвачкой столы, привычное место — первый ряд, пятая парта, второй вариант. Пустота рядом привычная по ощущениям, но непривычная в контексте средней общеобразовательной школы номер двадцать один.       Денис не спал сегодня всю ночь.       Фоном — монотонн, голос классрука говорит важные вещи неважными фразами, и Дениса экзамены-поступление-ответственность преследуют уже второй год, тогда — от Макса, сейчас — от всех остальных. Знает, что важно. И без сопливых знает.       Что-то как-то задворкам думается о Максе, думается о том, что у него тоже сейчас что-то подобное — разговоры с преподами, сложное утро и тяжёлая голова. Наверное. Но Кольцову всё-таки попроще, он хоть где может, хоть с кем. Он может засмеяться вот этим своим заразно-заливистым, и всё придёт в норму. Может начать по памяти декламировать отрывки из гомеровских эпопей или стихи про декабристских жён; начать пересказывать рядом сидящей девчонке биографию Люсьена Карра или Артюра Рембо или рассказать сюжетку недавно просмотренного канадско-французского ужастика, но без спойлеров. Может проспать первую пару и сейчас гнать на учёбу со скоростью света в мятой рубашке и заспанным лицом. Денис знает, Денису кажется, что Макс может вообще всё.       Рубашка — гаррота, класс — вертиго.       — Извините, можно выйти? — перебивает и вины особой не чувствует, чувствует только затруднительную работу дыхательной системы. Кивок, иди.       Мужской туалет на первом этаже оказывается пустым, вокруг грязно, но зато очень тихо, а ещё — прохладно от отсутствия окон. Кафель приятно-холодный. Пахнет отвратно, но достаточно терпимо, чтобы остаться и просидеть здесь оставшиеся десять минут классного часа.       Двадцать первая средняя общеобразовательная, мужской туалет на первом этаже и Денис Титов из одиннадцатого «А», который систематически сходит с ума шаблонно уже пятую неделю подряд. Юродство. Полный сюрреализм. Такая себе преамбула и ебаный бедлам, если вам угодно.

ххх

      Денис пихает в уши наушники и достаёт Чапман Ред из внутреннего рюкзачного кармана, уже на крыльце — цепляет сигарету зубами из пачки, а на выходе с территории школы ему удаётся подкурить, хоть горячий майский ветер и долго борется с его попытками — то ли говорит, что курить равно здоровью вредить, то ли хочет сам Дену подпалить сигаретку, но Денис мальчик взрослый, а пальцы уже к этому ебучему колёсику на зажигалке надрочены, поэтому он сам.       Он сворачивает направо и бредёт к старым заброшкам, стоящим близ, фактически лицом к лицу со школой, маоу сош, будь она выебана, двадцать первая общеобразовательная.       Раскаленный асфальт чуть ли не тает под Денисовыми белыми форсами, потому что май в этом году приходит жарко-душащий и никого не щадит, приносит с собой зелёность, которая выглядит нереалистично ярко и трипно, приносит Денису удачно защищённый проект, а Максу четыре единых государственных — литра, русский, базовая матеша и история.       Денис приносит себя на заброшку, нулевой этаж — бетонные стены и странные перегородки, исписанные и изрисованные мужскими половыми, грязь и окурки, как ковёр — курилка была общей для всей двадцать первой общеобразовательной. Первый и нулевой этаж полностью скрывала зелёность, поэтому пробравшись к заброшке сбоку можно было полностью утонуть, скрыться от мимо проходящих под зелёной стеной — скрыться и найти там Кольцова с тлеющим красным — ужасным-горьким-отвратительным — Винстоном.       С выжженными беспощадным солнцем, отросшими кудрями и в дурацкой фиолетовой футболке, с голыми лодыжками и в белых кроксах, с рюкзаком без учебников по алгебре, географии и информатике, стоящими в расписании одиннадцатого «В», но зато с «Архипелагом ГУЛАГа» Солженицына — по кодификатору, и с «Ампиром Ви» Пелевина — по собственному желанию.       С крошащейся в книгу сигаретой — закладки между страниц в виде пепла, Макс не поднимает на подошедшего Дениса голову, но зато важничает и декламирует:       — «…спешите жить, ибо придёт день, когда небо лопнет по швам, и свет, ярости которого мы даже не можем себе представить, ворвётся в наш тихий дом и забудет нас навсегда», — захлопывает книгу, обуродованную оранжево-розовыми закладками (и пепельными тоже), потому что страница была последней.       — Карпе дием типа? — негромко вопрошает Денис и запрыгивает на бетонный выступ, к Максу, свешивая ноги над запасным выходом из нулевого этажа.       — Смысл тот же, но звучит только длиннее, — Кольцов пихает книжку в открытый рюкзак, валяющийся за его спиной, а затем сам откидывается назад, укладывая на него голову.       Подносит сигарету к губам, картинно затягивается, и Денис наблюдает, как край футболки снизу тоже тянется вверх, оголяя тазобедренные изгибы и дорожку волос по груди к лобку, скрывающуюся под резинкой выглядывающего из-под джинсов белья. Пепел сыплется теперь на лицо, Макс — морщится, Денис — хихикает почти издевательски, «почти», потому что издеваться над Максимом в полной степени и мере не получается.       — У нас квартирник будет после двадцать шестого, ну, после экза по литре, — говорит Кольцов спустя пару минут тишины из-за спины Дениса, тот не оборачивается, не переспрашивает, но слушает. — Всей студией. Пойдёшь со мной?       Только теперь оборачивается в три четверти на Максима, тот приподнимается на локтях и смотрит в ответ до вкрадчивого внимательно, Денис крутит шестерёнки в голове в остатках масла, задумывается всего на секунду, потому что не согласиться не может. Но поломаться нужно! Усмехается, щурится от солнца, которое находит их даже через зелёную пелену и хаотичными лучами щиплет глаза.       — Опять ваше общество нудных поэтов? — издевательски-ласково, Кольцов в ответ — цокает, фыркает и, в конце концов, от него отмахивается, снова падая на рюкзак, актёрничает и карикатурно на Дениса выёживается.       — Ой, всё, отвали. Не хочешь — не нужно, — шипит, агрится, Денис посмеивается в ответ на это беззвучно, толкает Макса в колено своим, чтобы наладить, чтобы какой-то тактильный коннект.       — Хочу.       Они плетутся домой по старой, заброшенной железной дороге, обвитой с обеих сторон зеленью и кустами, потому что по этому пути быстрее. Макс с левой стороны от рельсов, Денис — с правой, но сталкиваются, когда два пути соединяются в один и ведут под не длинный, тёмный мост, исписанный изнутри уличными граффити, больше изуродованный, но если постараться, то можно найти что-то неплохое.       Ещё есть что-то старое, но их — в какой-то момент, кажется, прошлым летом, сошлись в той точке, предполагающей собой неумелое рисование баллончиками по бетону, сошлись и так и не разошлись, хоть точка уже и стёрлась. Макс переключился на литературу и немножко на кино, вместо баллончиков — пепельные закладки, вместо бетонных стен — книги. Денис тоже на что-то переключился. Наверное, на рефлексию. И на Макса? Совсем чуть-чуть, но в их положении будто бы по-другому нельзя было.       Они живут в близко стоящих друг к другу, обваленных панельках, имеющих общий двор, окружённый подъездами в виде буквы «п». Макс — на первом, Денис — на пятом, и Кольцов иронично, конечно же, с его этим «почти где луна». Изнутри всё почти одинаковое и в одной цветовой гамме — сине-грязной — поэтому представлять, что дом у них один на двоих — несложно, даже квартиры у обоих в правом крыле, правда, у Дениса первая по левой стороне, а у Максима подальше.       Местные семилетки, у которых учебный год уже закончился, в обкромсанных джинсах и безразмерных майках, с выбитыми спереди двумя молочными зубами и с незнанием того, что такое интернет, шустро здороваются с Максом, он им салютует своим улыбчато-веснушчатым. Его весь двор знает. Дениса тоже, но потому что он постоянно с Максом. Семилетки тянут его играть с ними в казаков-разбойников, и Кольцов искренне удивляется, что нечто подобное ещё существует, Денис не удивляется — в душе не ебёт, что это такое. Макс уклоняется вежливо, «сорян, ребятки, не сёдня».       Денису — тут, в четвёртый подъезд, и они останавливаются рядом с облезлой дверью, заклеенной обрывками пожелтевших объявлений. Максу — дальше, обогнуть немного детскую площадку и баскетбольное поле по тротуару и между машин, в седьмой подъезд, но идентичный четвёртому.       — «Заводной апельсин» сегодня-завтра крутят ночным сеансом в «Гудвине». Сгоняем? — спрашивает Денис, укладывая в карманы руки и внимательно выжидающе глядя на Кольцова. Тот несуразно ведёт плечами.       — Методички штудирую, — артачится Максим и склоняет голову на бок. — Давай числа после шестого? Когда отстреляюсь. Тогда хоть куда, правда, Дениск, может, даже за город съездим, на речку. Если жара такая же будет стоять, то вообще круто. Не кисни, успеется. Всё лето впереди.       — Понял.       Макс на год старше Дениса и учится уже в одиннадцатом, у него на носу четыре единых государственных, а дальше — поступление, документы, вступительные и сплошная нервотрёпка. Потому что Макс мечтательно дышит в сторону красно башенной Москвы, с её этими вгиками и литинститутами, в которые «в лепёшку, но поступлю». Макс знает Москву по визуальным Гугл-картам и по выученному заранее пути от вуза до общаги. Он знает Москву по морозно-мартовским описаниям Глуховского в романах, по сторисам друзей в инстаграме, по вырванным по лоскуткам, но склеенным неровно воедино собственным представлениям, где-то подсмотренными и подчитанными у чужих, где-то додуманным самостоятельно.       Для Макса их провинциальный городишка, их тесно-душный муравейник — склеп, из которого ты либо дерёшь когти, либо остаёшься до самого конца, и он без сомнений выбирает бегство. Денис знает, что Макса ничто и никто от этого не остановит.       Макс — он для масс. Для этого, может, и выбирает журналистику, самое сгнившее из всех российских современных поприщ, для этого и тянется к высшему, к невозможному, седлает это самое эфемерно-фантомное и сжимает в руках, как будто что-то ощутимое. Потому что ради своих детских хотелок и взрослых целей он готов зубами цапаться, по головам идти.       А Денис? Денис вдыхает горячий воздух, забивает им легкие и по дыхательному пути выпускает обратно, разглядывая удаляющуюся меж машин дурацко-фиолетовую футболку.       У Макса на таймлайне появляются отрезки — от литературы до базовой математики — от базовой математики до русского языка — от русского языка до истории. Денис преданно делит с Кольцовым один таймлайн на двоих и одиноко ждёт его знойными вечерами на пятиминутный перекур между убогих — «ты убогая, ты обильная» — панельных домов и зеленистых кустов-деревьев, чтобы мать не увидела с балкона, что они тут дымят. Они делят напополам Денискин Чапман Ред, и Максу даже нравится. Кольцов говорит что-то там про неспособность к анализу, атрофированность мозга и про перспективу функциональной неграмотности, если подобные нагрузки продолжатся, Денис снисходительно фыркает. «Так не нагружайся», — говорит. «Так я не могу, Дениск», — отвечает почти снисходительно.       Прощаются кратко — Максим шагает обратно к себе, смотреть пятый-десятый-тридцатый-сотый по счёту вебинар, а Денис втыкает наушники и включает на телефоне что-то из своего-твоего, вернее, из своего и Кольцовского, потому что часто добавляет то, что ему скидывает Макс. Там что-то буераковское, гонфладдовское вперемешку с русским техно и американским рэпом, вместе с думер мьюзик, антиутопичным Оксимироном и постироничным КПСС, вместе с дурацкими Нервами, чьи треки ему скидывает Макс в вк с подпиской «бля, с тобой ассоциируется».       Денис гуляет по городу в наушниках несколько часов до тяжелой усталости и забитых ног, возвращаясь домой только под ночь. Находит в диалоге с Максом новое непрочитанное и улыбается.       У Дениса двадцать шестого — последний учебный день, у Макса двадцать шестого — литра. Они встречаются с утра, рано-рано, когда ещё на улице не душно, а по-утреннему прохладно, выкуривают по две, и Кольцов измученно констатирует, что спал от силы часа три. Титов кивает. У него такое ощущение, будто он весь этот этап подготовки пережил сам. Ни пуха ни пера и к чёрту.       maksssim_koltsov: предложение по поводу общества нудных поэтов всё ещё в силе, ты как?       titovd: я тоже в силе.       maksssim_koltsov: ну всё, обнажайся, Маргарита, полетим на бал.       — Двенадцатое сочинение — плёвое, — отмахивается Макс, припадая губами к горлышку бутылки. Слушают его внимательно, кто-то согласно кивает. Денис смеётся тихонько в себя и делает вид, будто это не ему Макс сразу после экза строчил, что «двенадцатое сочинение это пиздец, в жизни таких конченых тем не читал, сссука».       Квартирники литературная студия «Восток» проводит трижды в год — в конце мая, в конце августа и в конце декабря. От обычных сборов, которые происходят в Доме Культуры каждую среду и субботу после обеда, квартирники — поэтическо-прозаические вечера или, как говорит Денис, «сборы общества нудных поэтов» — отличаются несколькими аспектами.       Со всех желающих собирается определённая сумма и далее снимается небольшой коттеджик за городом на день-два. Конечно, носит всё это название квартирника чисто символически, но атмосфера чудесно-схожая. Далее из того же бюджета покупается выпивка и закуска. Выпивка делится на две части — «до» и «после». Та, что «до» предназначена для разогрева перед выступлением с каким-то своим материалом, чтобы унять, может, волнение, может, чтобы поймать какую-то определённую волну. Как правило к «до» относится сидр, слабоалкогольное пиво или какое-то жутко лёгкое шампанское. Этап «после» наступает, как правило, далеко за полночь. Тогда в больших кастрюлях мешается водка со всем, с чем только можно её смешать. Бывает вино — немного, но бывает, кто-то его всё-таки любит, хоть Макс вечно и говорит о том, что любовь к винам приходит с возрастом, когда кривится от редких проб красного полусухого.       Сейчас Кольцов прикладывается к бутылке со слабоалкогольной «Нирваной» темно-бурого цвета и вязко-ягодной по вкусу. На большой и широкой кухне их несколько — Максим, облокотившийся о столешницу, Денис рядом, на этой столешнице сидевший, Катюша Ахматова-Лебядкина-Леблядкина, вносившая вправки в свои недо-стишки в заметках и затягивающаяся ароматной сигареточкой через мундштук и Соня, курившая электронку. Кто-то стоит рядом со входом, в дверном проёме, но Денис их не видит.       Кольцов по-хозяйски поглаживает острое колено Титова по ткани джинсов и обсуждает экз с десятиклассницей Мишелькой — милой блондиночкой, которая учится в другой школе, но тоже планирует в следующем году сдавать литру.       С выхода послышалось Элино «идём, начинаем», и все медленно поплыли из кухни в общую гостиницу, Денис хватает себе с Максом ещё две бутылки Нирваны, и выходит последним, цепляет взглядом Кольцова, ждущего его у двери, и отчеканивает вздернутыми уголками губ, что всё в порядке.       Их тут суммарно пара десятков, но распластавшимися по всей площади большой гостиной с высокими потолками, они не выглядят гурьбой. Кто-то на диванах, в креслах, на подлокотниках, стульях, тумбах, среди подушек на полу и друг на друге. Жёлтая неоновая лента льёт тихий и успокаивающе, сонно-ленный свет, шарообразная космическая подсветка-прожектор выводит на высокий потолок подобие разноцветных созвездий и немного разбрасывает их по стенам и по чьим-то лицам — красиво и аляписто. Сразу гостиная коттеджика, выделанная дубом, становится планетарием; если быть мечтательней — то и самими маленькими сизо-фиолетовыми галактиками в млечном пути.       Макс сидит на полу, спиной прижавшись к подножью кресла, прижимает к себе подушку, прижимает к подушке Дениса. Титов удобно устаивается между его разведённых ног, спиной, лопатками прижимается к Кольцовской грудной клетке, и тот осторожно опускает подбородок на Денисову макушку, оставляя руки сомкнутыми на плоскости чужого живота. Катя, поджавшая под себя ноги, сидит сверху в кресле и пускает дым бесконечной сигареты в кудри Макса.       Первой выступает девочка Соня, задаёт вечеру тихо-робко-эфемерное начало и рассказывает вызубренный собственный монолог про религию, через предложения обращаясь к цитированию Матфея и опуская в пол глаза. Она нервно теребит подол приятно-молочного платья, оголяющего девственные плечи и ключицы, и пару раз запинается, поэтому начинает предложение снова. Девочка Соня помешана на религии, Евангелие и Достоевском — пару раз вставляет ещё что-то от Разумихина, но совсем торопно, и Денис думает, что она ему, в принципе, нравится. Есть какая-то видимо-и-ощутимая схожесть с мармеладной Мармеладовой, которая читается в робости и лёгкой помешанности, в струящейся почти-невинности. Но вроде нет, отец у неё живой, да и чахоточной мачехи не наблюдается, может, всё и в порядке.       Дальше Лебядкина устраивает какой-то перформанс, читает своё, но определённо полуахматовское, полуполозняковское, растёртое и размытое, но красивое по-женски так, как не сможет ни один ФетТютчевНекрасовХуясов. Так только Катюша Лебядкина, зажимая мундштук между ярко намалеванных губ, держа в руке стаканчик с виски-колой, держа в сердце мальчика-адресата, которому и посвящает это всё от строки до строки. Она, в отличии от зажатой Сонечки, бродит по комнате, пару раз переступает через Дениса и рассказывает живо и кому-то. Глядя в глаза. Ловит взгляд и говорит, будто обращается к тебе, на деле — к мальчику-адресату.       Далее субтильный мальчишка читает отрывок из своего и чего-то постапокалиптического, и Денис думает, что если бы эта книга издалась, то он бы её точно купил. Далее хмурый и замкнутый Юра декламирует Маяковского, отрывок из поэмы, и Денис чувствует, как губы Макса шевелятся у него на затылке — Кольцов этот отрывок тоже знает.       Далее покрашенная в ярко-алый и болезно-худая девчонка с тёмными смоки и под гитару поёт воплощение секса в музыку так хорошо и забавно, не допуская конкретизации, но настолько точно, что каждый понимает, о чём идёт речь. Ангельский голосочек складывает в зарифмованные куплеты аудиосекса повествование о глубоком горловом, как о проявлении высшей степени любви, и Денис сжимается до прилипающего к стенкам рёбер живота, когда Макс шепчет ему на ухо «хочу с тобой так же».       Делается перерыв-пятнадцатиминутка, ночь только-только начинается. Кто-то подключает музыку, и теперь из гостиной льётся что-то знакомо-узнаваемое.       За дверью ванной слышно хорошо, но Дениса глушит Макс.       Макс уверенно сажает Дениса на стиралку и разводит его ноги за острые колени, устраиваясь между ними и прижимая Титова к себе. От него пахнет вишней, и его кудри по нелепому тычутся в Денисово лицо, когда он наклоняется слишком близко. По ту сторону двери играет что-то гонфладдовское, Титову удаётся узнать, когда Макс пьяно выдыхает строчки песни ему в губы горячим воздухом и хриплым немножко звучанием.       — Мы опустим сантименты…       «Между нами сантиметры».       — Пахнешь, как весенний лес, я хотел бы стать в нём ветром.       Денис смеётся откровенно и открыто — и прям Максу в лицо, падает ему на плечо лбом и продолжает посмеиваться так, что плечи немного трясутся, и раскатисто-заливистый смех приглушенно слышится даже в изгибах Макса, в складках его футболки.       — Ты ду-рац-кий, — по слогам вышёптывает Денис Максу в губы, всё ещё немного краснеющий и такой вот он, растрёпанно-очаровательный. Прямо-таки почти тургеневский. Только кольцовский.       Максим подминает губы Дениса, самого Дениса под себя подминает, через себя пропускает, вплетает, вжимает, но только сейчас это на физическом, на животно-тактильном, на чем-то неплатоническом, ощутимо до мириад звёзд перед глазами, до пульсаций в висках. Макс Дениса целует.       Вкус вишнёвой Нирваны теперь — на двоих, с губ на губы и изо рта в рот, вместе с ним Кольцов передаёт ещё свою пьяность и расхристанную безмятежность. Денис в Максе задыхается до невозможного и рьяно алеет щеками, мычит-стонет в поцелуй, когда широкие ладони Кольцова сжимают худощавые бока требовательно и по-собственнически. У Титова непроизвольно закатываются до болезненного глаза, когда Максим припадает к его шее, и он понимает, что из ванной выйдет уже отмеченный хаотично-разбросанными и жадными, фиолетовыми пятнами по груди-ключицам-плечам.       Руки путаются у Макса в волосах и притягивают ближе, заставляя вжаться в длинную, худую шею ещё плотнее, Кольцов, теряя воздух, что-то говорит, но Денис его плохо слышит — почти не слышит вовсе, и тот мягко отрывается под разочарованный полустон.       — Нас потеряют, — выдыхает Максим рвано и почти бешено — зрачки едва ли не затмевают радужку, а взгляд просяще-требующий. — Идти нужно, Ди-ни-чка.       Ди-ни-чка расстроено вздыхает, прикусывает нижнюю губу и послушно кивает в ответ весь такой разгоряченный и податливый. И Максу действительно жаль, что им пора, что музыка затихает, что все вновь собираются в гостиной для продолжения вечера. Он целует Дениса в уголочек губ с правой стороны и улыбается ему почти нежно, вздыхает тихое «жду» и скользит из ванны первым.       Денис пребывает в состоянии прострации ещё пару минут.       Остаток ночи смазывается с первого глотка водочно-манговой газировки, которую заливает в себя Титов, и Денис находит себя только несколькими часами позже на широкой лоджии вместе с Максом, Катей и ещё парой ребят. Титов учтиво кочует с колен Максима к коленям Лебядкиной, когда Кольцов берёт в руки чью-то черную, обычную гитару.       Подставляется под первые и ещё холодные лучи восходящего майского солнца, вжимает окурок в пепельницу и перебирает струны на пробу. Денис смотрит заворожено на Макса, как на небесного демиурга из-под прикрытых, опущенных пушистых ресничек, пока чувствует, как Катя осторожно пускает русь его волос через свои тоненькие, аккуратные пальцы. Их на лоджии всего человек пять-шесть, Денис не трудится сосчитать, остальные спят по кроватям и креслам, кто-то ведёт пьяно-откровенные разговоры на кухне, кто-то, может, как он с Максом тогда — звучаще целуется в ванной.       «Я так с тобой счастлив,       Я так с тобой счастлив».       Это что-то из Нервов, Денис помнит точно. Это из дурацких Нервов, которые Максим скидывает ему в вк с подписью «ассоциируется с тобой». Денис под это, кажется, засыпает.       Кольцов сдаёт последний экзамен в конце первой июньской недели; в сухом остатке — ждать результатов, скролить сайты вузов и готовиться к выдаче аттестатов и выпускному.       Репетировать у Дениса в комнате, включив через негромкий и жизнью измотанный динамик Максимова телефона нужный вальс, и подхватить Титова под талию, как ему нужно будет подхватывать Катю в выпускной вечер. Макс, оказывается, танцевать вообще не умеет. Смотреть вдвоём ролики-обучалки на ютубе, развалившись на узкой кровати Дениса, и сначала правда что-то пытаться повторить, а потом завалиться глупо на Титова сверху, но коленями упираясь в матрас, чтобы его, полудохлого, не придавить, и снова смотреть на него — красиво разложенного, всклокоченного и мягко-податливого.       «Ну всё, слезь», и не слазить. «Поехали, Дениск, ко мне на дачу, прям сейчас, м?». И в ответ получать, что «ты глупый, Максим, слезь с меня сначала». Денис говорит слезть, но не хочет, чтобы это происходило, а Макс, ну, вроде как его мысли читает. «Не, не сейчас. Завтра утром давай? Давай. Часов, ну, знаешь, в пять, когда только светать начнёт, поедем на великах хорошо? На пару дней. Ты только у маменьки отпросись, хорошо, чтобы она не теряла?».       А у Дениса будто бы есть выбор. Он довольно кивает и ловит губы Максима, когда тот наклоняется особенно близко, чтобы его подразнить, ловит его губы сладко, болюче кусает за нижнюю и выскальзывает из-под Кольцова, проворачивая фееричный финт. — Танцевать давай, ловелас хуев.       И они действительно едут на дачу к Кольцову за город, до которой тащиться в лучшем случае часа два. Денис с собой в рюкзак — зубные щетки и пасту, телефон, зарядку, наушники, сигареты, полотенца и сменное белье; Макс — шампуры, картошку и сосиски, томик Маяковского и пачку Красного Винстона. Который Денис терпеть не может.       Делят новомодные Денискины аирподсы на двоих, и так получается, что песни в Денискином плейлисте — тоже на двоих, и Макс вздыхает, потому что «надо было взять гитару, ну, какой вот вечер у костра без гитары, Денисочка, м?». Денисочка от этого прозвища хмурится и выгибает тонкую бровку почти аристократически, но про себя думает, как ему это пиздецки нравится.       Возятся с дачей-передачей ещё несколько часов по приезде, потому что та оказывается захламленной — «в последний раз? ну, года два назад ездили» — и стаскивают весь хлам со второго этажа на первый, потому что комната на втором Максу нравится больше. Денис оглядывается. Он знал, что у Максима есть дача, но ни разу здесь не был, а сейчас всё получилось как-то слишком спонтанно, но как нельзя кстати.       Комнатка на втором действительно выглядит миленько, стоит признать, и Денису она тоже нравится больше. Крыша со скатом, поэтому потолок тоже смешно затреуголен, в дальнем углу — пыльный стол из темного дерева, да и вообще всё — из дерева. И всё пыльное. Печка чуть поодаль от стола, ближе к середине комнаты, уже давно не использовавшаяся по назначению, ковры по стенам пестро-красные и узорчатые, две одноместные кровати напротив друг друга и, что понравилось Денису сильнее всего, небольшое, но красивое, резное окно, выходившее во двор, в которое осторожно тычатся ветки расцветшей яблони. Напротив окошка — деревянное кресло-качалка с клетчатым пледом.       На первом была одна комната, по размерам сравнимая с вышеописанной, но только с заваленным вещами диваном, также столом, шкафом для одежды и шкафом с книжками. При всём, шкаф с книгами был целым и невредимым, тоже пыльный, но не захламлённым, а даже прилично убранный. И ещё — заляпанное зеркало у стены, в котором сложно было разглядеть самого себя.       На кухне — не работающий холодильник, кухонный стол и сервант с сервизом. Пузатый постсоветский телевизор на холодильнике. Полуживая плита и даже чайник. Жить можно было, если учесть, что это не более чем на пару суток, то всё вполне даже прикольно. Так думает Денис.       Они объезжают весь дачный посёлок за час вдоль и поперёк, а затем едут по вытоптанной и выезженной тропинке в лес, возвращаются, конечно, пустыми, потому что ещё не сезон, но свежий воздух в легких отдаётся приятной заполненностью. Голова немного побаливает с непривычки от такой чистой флоры, и Денису это приятно нравится. После обеда они меняют постельное, старое сбрасывают в угол, а в новое Титов падает лицом, носом втягивая этот запах чистоты после стирки, и как-то засыпает. Может, от раннего подъема или от июньской изнеженной теплоты, но засыпает.       — Дениск, — Максим будит его почему-то шёпотом, но Титов всё равно дёргается, в полсекунды принимая сидячее положение и вздрагивая. — Поехали.       — Куда? — спрашивает сонно и глядит на Макса из-под слегка открытых глаз, и Кольцов смотрит на него оттуда так же внимательно, расчерченный линиями длинных и опущенных ресниц.       — Как куда? На речку.       И дальше чувствует, как ноги облизывает прохладный песок, а нагое по пояс тело задевает ночной ветер. Денис не успевает посмотреть сколько времени перед тем, как они выезжают, а телефон остаётся заряжаться на тумбочке, Макс — молчит. Скорее всего, где-то за полночь. Луна стоит высоко, полная и ярко светящаяся, льёт белость на спокойно гуляющие под несильным ветром волны.       Они не взяли с собой ничего — даже полотенца, даже сменное бельё, просто Макс поднял его и потащил за руку, потому что это время показалось ему самым подходящим для купания в реке.       Видимо, осознав, что ехать домой в мокрой одежде — не комильфо, Кольцов стаскивает с себя сначала джинсовые шорты длинной до колен, затем футболку, а потом избавляется от трусов. Денис тогда сглатывает шумно, но Макс не слышит этого — он идёт впереди, в тройке метров от Титова спиной к нему, поэтому разглядеть всё, что хочется, у Дениса не получается, но даже того, что он видит, ему хватает, чтобы. Чтобы что? Чтобы охуеть. Чтобы восхититься. Макс поворачивается к нему только тогда, когда речка достаточно прикрывает его, однако начало светло-кудрявого лобка всё-таки выглядывает из-под воды, и Денис, ну, просто до дикости смущается. Кольцов делает ещё несколько шагов назад — теперь по пояс.       Денис застывает и откровенно на Макса пялится.       — Чё завис, Дениск? — насмешливо и уверенно. — Раздевайся и заходи. Вода хоро-ошая.       Стягивает штаны, смущается ещё больше. Блять, трусы тоже что ли? Макс разделся, но ведь ему самому необязательно догола, да? Или обязательно? Или это к чему-то ведёт? Макс его, типа, трахнуть хочет? Денис не хочет. Нет, ну может подрочить друг другу. Ну максимум — отсос. Но пихать в себя что-то не позволит. И в Макса пихать не хочется. Хотя ладно, в Макса хочется. Но там уже сам Кольцов не позволит. Сука. Су-ка. Как же сложно.       — Ну ладно, я отвернусь, если тебе так проще.       Денис понимает, что Макс его дважды обманывает, потому что, во-первых, вода оказывается ужасно холодной — а что ты хотел, начало июня, сам бы и догадаться мог — а во-вторых, Макс не отворачивается, а смотрит. Кольцов смотрит бесстыдно и как будто бы очень навязчиво, и Денис это понимает только тогда, когда собственное бельё оказывается на песке, а глаза натыкаются на любопытно-изучающий взгляд Максима. На такой взгляд, от которого у Де-ни-соч-ки пальцы на ногах поджимаются и слегка дёргается член — и вот, Титов почти бегом входит в воду, чтобы Макс этого позора не заметил.       Затем почти сразу начинает ощутимо дрожать от холода и вспоминает, что плавать толком не умеет. Макс оказывается запретно близко.       — Встал?       Да.       — Отъебись.       — Хочешь отсосу?       И если до этого Денис был в норме, то сейчас плывёт просто кон-крет-но. Вопрос — и первый, и последний — отдаётся пульсацией, начинающейся в солнечном сплетении, ниже по животу и приливающей к паху.       Максим — просто проклятье со своим этим мурчаще-урчащим шёпотом и близким к Денису присутствием, с этим его горяченьким дыханием на Денисочкиной щеке. Максим просто, блять, катастрофа. Максим — новая Денискина обсессия. Максим — поражающий вирус, на которого у Титова не хватает никакой резистентности.       — Хочу.       Заткнись, Боже, пожалуйста, заткнись. Тупо-тупо-тупо. Денис соглашается, и у Макса, Титов видит, тоже внутри что-то перемыкает, у Кольцова это читается в зрачках так же ясно, насколько ясно там мелькает блестяшка-луна. Денис соглашается, потому что действительно хочет.       Максим вытаскивает Титова на берег, ни на секунду не отрываясь от его губ, и Денис от такой напористости начинает задыхаться, а Кольцов дышать ему не позволяет вообще никак. Они едва выходят из воды, и Макс тянет Дениса вниз, заставляя сесть на влажный песок, и сам садится между его разведённых, тонких ножек, целует его в косточку на худой коленке и улыбается. Денис улыбается тоже, но по-другому — уголком рта, будто бы инсультно.       — Бля-ять, — высоко вздыхает Титов, когда Макс без особой прелюдии смыкает губы, вобрав в себя где-то треть всего Денискиного размера. У Титова встал по-пубертатному быстро и сильно, до горизонтального положения и обильного предэякулята, до болезненной пульсации под головкой. И ему даже кажется, что отсутствие прелюдий сейчас к лучшему, иначе он бы кончил, стоило Максу только до него докоснуться.       А так держится, даже поддаётся бёдрами вперёд, как видел многочисленное количество раз в разной порнушке, это, вроде как, необходимость, ещё пальцами прихватывает Кольцовские кудри и немножко помогает рукой, но не так, чтобы это выглядело наглостью. Макс сосёт вообще не так умело, как все девчонки с Браззерс, но тоже неплохо, по крайней мере, если сравнивать с тем опытом, который у Дениса был. Макс старается сделать для Дениса подобие шоу, втягивает несуразно щеки и причмокивает, но всё это выглядит не столько горячо, сколько по-нежному забавно, и Титова это почти смешит. Он гладит Максима по волосам и двигает бёдрами навстречу чужой старательности.       Когда оповещает, что вот-вот кончит — в порно тоже так постоянно делали, а Денис что, рыжий что ли? — то Кольцов картинно, хотя больше и карикатурно, высовывает язык и кладёт на него головку бережно, продолжая активно надрачивать. Денис пыхтит-шипит-вздыхает и кончает с отрывисто-сбитым, неприлично высоким стоном Максиму на язык, в рот, на щёки немного и попадает даже в кудри. Упс. Ножки тоже дрожат по-порнушному. Макс сглатывает без брезгливости.       Денис, теперь глядевший более чётко, замечает, как Кольцов осторожно водит по своему члену. Думает, мол, ладно, Макс, услуга за услугу, но быстро понимает, что тот уже и так кончил. Кончил сам, пока сосал Денису. Какой ж, однако, многофункциональный мальчик, Титов про себя усмехается, просто, блять, второй Цезарь. Кольцов падает на песок рядом с Денисом так, как бы упал на матрас, если бы они трахались в двухместной кровати, но нет, сейчас вокруг только песок. Вздыхает устало, для него это тоже нихуёвый такой экспириенс.       — Нормально? — спрашивает хрипло, Денис решает не уточнять, что именно Макс имеет в виду, поэтому просто кивает.       — Сойдёт.       И, знаете, обоим казалось, что это должно что-то и как-то в их взаимоотношениях пошатнуть и изменить, но ничего подобного не произошло.       Далее едут домой, и Макс снова начинает что-то рассказывать, Денис сначала слушает, потом Кольцов втягивает его в диалог, и всё возвращается на круги своя. Очень далеко видится оранжевая полоска то ли остатка заката, то ли зачатка рассвета. Макс срывает ромашку и суёт её Денису в волосы, за ушко, улыбается, начиная лепетать себе под нос Земфиру. На улице светает. Разводят костёрчик там, куда отец обычно ставит мангал, но доставать его сейчас крайне лень, поэтому просто костёр, жарят нанизанные на шампура сосиски, а в угли кидают картошку. Денис помещает голову Максу на плечо и торопливо жует обугленную картошку, немного шипя, потому что та не до конца остыла, и, пачкая чернью сажи руки.       Теряются и немного стираются под конец месяца — у Максима выпускной и вручение вот-вот, мать таскает по магазинам и заставляет мерить неисчислимое количество костюмов, а Катя импульсивно решает, что у них должен быть самый красивый вальс из всех, поэтому Макса из своих когтистых лапок выпускает с трудом. У самого Кольцова все мысли только о поступлении — результаты уже пришли, и Макс ими похвастался всем, кто был, Денису, конечно, в первую очередь. И Денис вроде как улыбается Максу, а на деле — улыбается его этой возможности поступить в Москву и свалить из этой глуши. Титов не осуждает, нет, ему просто совсем немного обидно.       У Макса какие-то там дистанционные вступительные работы, этапы, конкурсы — Денис не шарит, сколько бы Макс ему об этом не рассказывал. Не хочет понимать это, не хочется принимать и отпускать почему-то тоже до дикости не хочется.       В комнате по-душному противно, хоть все окна открыты. Денис начинает существовать в рассветах, потому что застаёт их слишком часто. Потому что спать становится слишком сложно. Он сидит на собственной кровати с небрежно накинутым на колени одеялом. Скролит Катькину инсту.       Катя выкладывает по две-четыре сторис каждые полчаса-час. Иногда отклоняется немного от этого графика, но не критично, наверняка, сама этого не замечая — это Денис поехавший и пролистывает её картиночки и видео, фотографии, чтобы уловить там Макса.       Макс там улавливается. Сначала репост чьей-то другой сторис с пятнадцатисекундном видео, на котором Катя и Макс танцуют выученный-выдроченный вальс — Денис каждое движение помнит, каждый шажочек. Катюша красивая, искусственно-кудрявая с приятными, крупными локонами от бигуди, а ещё в пышном розовом платье и на каблучках. Цок-цок. Она выглядит как принцесса, улыбается искренне, и Денис надеется, что мальчика-адресата её пиздострадальческих писем она забывает. Потому что Катюша страдать не должна. Она слишком красивая.       У Макса рука лежит на её талии, и Денис чувствует, как у него жжётся тощий бок от мыслей и воспоминаний того, как Кольцов держал его так же, когда они репетировали. Он такой смешно-серьёзный в этом черно-белом костюме, в туфлях и со своими золотыми кудрями. Макс у Кати мелькает не чаще, чем нужно. Где-то фоном — Денис тоже вылавливает его — где-то рядом с Катей, а в последних сторис вообще прям на камеру говорит что-то, но не может закончить, потому что заливается пьяным смехом, и по ту сторону слышится также смех Лебядкиной.       Денис Макса не ревнует, неа, с чего вы взяли?       Но продолжает скролить Катин инстаграм в четыре утра. Они гуляют по набережной все такие красивые — парни в костюмах черных или темно-синих, а девчонки в платьях, в цветных и самых разных. Денису плевать, что он пока не выпускник, ему сейчас хочется быть рядом с Максом. Пить с ним то шампанское, бутылкой которого он светит в Катькиных сторках. Или даже ту ебучую Нирвану.       Титов заходит в диалог с ним. Последнее сообщение от Дениса — пожелание хорошо провести вечер. Последнее сообщение от Макса — спасибо с красным сердечком и желтым личиком с высунутым языком. Титов его, кстати, так и представляет.       Хлопает глазами, когда на экране появляются три точки и «печатает».       maksssim_koltsov: выыыйдешь?       titovd: всё нормально?       maksssim_koltsov: я у тебя возле падика, выходи.       Денис на Макса матерится, но, тем не менее, натягивает штаны и худи на голое тело, суёт телефон в карман и скользит в прихожую, обувая кеды так, что немного стаптывает пятки, старается прокрутить замочную скважину как можно тише и осторожнее, чтобы не разбудить мать. Кольцов на уродско-покрашенной и уже местами облезшей лавочке выглядит в своём костюме контрастно и нерезонно. В левой руке у него напрочно зажата бутылка с шампанским, кажется, та самая, которая была в Катиных сторис, в правой — телефон, а из кармана брюк небрежно торчит красная лента выпускника.       Замечает Дениса не сразу, а когда замечает, то блаженно-безмятежно и пьяненько улыбается. И оба они тоже на контрастах — Денис в своих домашних спортивках и стоптанными форсами, с накинутым на голову капюшоном худи, и Макс такой. Т-а-к-о-й.       — Диничка-а, — лепечет, а алкоголь развязывает и без того развязный язык Макса и делает его ещё более рельефно-звучащим. Денис улыбается как-то сбито, когда Кольцов вешается ему на шею и тычется лицом в изгиб плеча — Максу для этого приходится наклониться.       Титов смотрит на эплвотчи, который показывают почти пять, а затем прилипает губами к горлышку бутылки, перехватывая её у Макса из рук так, что тот не до конца успевает понять. Что-то странное по вкусу, неплохое, но кисловатое, Денису не очень нравится, но пойдёт. Часы показывают почти пять, и по небу рассеивается розово-красный восход, пуская за собой приятную и чистую синеву.       Максим тянет его на крышу какой-то хрущёвки и упрямо не говорит о том, где взял ключи от неё, говорит, что пойти нужно обязательно — пощуриться и погреться под солнышком. Денис, кажется, к этой Кольцовской компульсии уже приучен и привыкший — вырабатывает антитела.       — Будешь скучать по мне? — Максим свешивает ноги с крыши и затягивается Винстоном, Денис его действия зеркалит, но от запаха чужих сигарет морщится. — Ну, когда уеду.       — А ты бы хотел, чтоб скучал? — Кольцов неоднозначно ведёт плечами и отворачивается. Вот и Титов тоже не знает, будет ли он скучать. Хочется верить, что нет, потому что так было бы проще. — Ты уедь сначала. А там посмотрим.       Макс в ответ пару минут молчит. Молчит, пока добивает свою сигарету и когда достаёт последнюю, то тоже молчит. А затем, тихонько и путаясь, начинает рассказывать Маяковского и явно не той интонацией, какой Владимир Владимирович своё повествование задумывал изначально — не громко и не звучно, а почти робко. Но Денис слушает, потому что Макс никогда просто так что-то не цитирует.       — …так я к тебе возвращаюсь, разве, к тебе идя, не иду домой я?       Проходит время — в темпе вальса и в ритме скерцо проходят полтора месяца.       Вода уже ощутимо теплее, когда они вновь уезжают на выходных в середине июля к Максу на дачу. Он учит Дениса плавать, поддерживая его под водой, и у Титова вроде что-то даже получается, но не сильно, да и в целом, поплавать — не центральная причина всех их ночных походов. В июле Денис собирает землянику в лесу, а Макс учится плести венки из ромашек и одуванчиков, пачкает все свои в футболки в ядрёно-желтой пыльце перед тем, как, наконец, делает первый ровненький и опускает на Денисову макушку, как нимб.       Титов Макса к себе забирает жадно и не отпускает долго, скорее, потому что понимает, что скоро надо будет отпустить вовсе, а от того и хватается за Кольцова хваткой практически мёртвой, однако, Дениска, перед смертью не надышишься, иронизируя, отвечает он сам себе.       Денис вжимает торопливо Макса в стенку и сам вжимается в него бёдрами, шепчет сбито и горячо в губы «давай прям щас», а Кольцов неуверенно и дрожащее перехватывает его руки за запястья и отводит от собственного паха, «ты чего, Дениск, у тебя матушка за стенкой сидит, не стыдно?», спрашивает с усмешкой, стараясь перекрыть ею взаимное Денискиному желание, потому что быть застуканным Максу страшно. Даже страшнее, чем Денису.       Тем не менее, Денису удаётся настоять на своём пару раз — Максим с пошлой насмешкой называет его то ли нимфеткой, то ли нимфоманкой, но точно что-то на –н и что-то в женском роде. Денис кивает, да-да, для тебя могу быть хоть Нилом Сорским, хоть патриархом Никоном, хоть Николаем Вторым, ты главное стяни с меня бельё поскорее и возьми поглубже в глотку, а дальше можешь хоть революцию вершить, ей Богу.       Делает Титов это не столько от желания кончить под Максом, сколько от нежелания, чтобы Макс от него уходил. Пробалтывается единожды перед ним, перед Кольцовым, и получает быстрый и почти насмешливый вопрос — «куда я от тебя, Дениск, уйду-то?».       Да много куда, Макс. В эту свою. В Нерезиновую.       Это нехорошо и очень эгоистично, но Денису хочется, чтобы Макс не прошёл. Не поступил на этот грёбаный бюджет, не потратил кучу денег и нервных клеток на переезд, не оставлял его тут одного, в этом склепе. А если бы и погнал в Москву, то с верненьким Денисом под боком, который с Максом — хоть на край света, стоит Кольцову только позвать. Потерпи, пожалуйста, год, я тоже выпущусь, и вместе улетим отсюда. Денис правда хочет об этом Максу сказать, но как-то не успевает. Когда август истекает к середине, Титов тушуется.       Он говорит, что поступил — буднично. Тогда Денис понимает, что для самого Макса это не новость, что он знал уже об этом пару дней так точно, а от него скрывал и ждал подходящего моменты. Но, только, ни один момент для подобного подходящим не является. Денис улыбается никак. Это когда пытаешься как-то, а получается никак. Вот и у него. Макс очень долгим и серьёзным, свинцово-тяжелым взглядом на него глядит, Денису кажется, он его никогда таким не видел.       — Молодец, Макс, — голос не выдаёт чего-то болючего и предательского, Титов его за это мысленно благодарит.       — Ага, — у Макса тоже. Тогда Титов про себя матерится. — Двадцать второго улетаю.       Ну и лети к чёрту.       До двадцать второго они успевают многое — двадцать два поцелуя, шесть взаимных дрочек, две ночевки у Дениса и одна у Макса, два отсоса — извиняющийся и прощальный — от Кольцова и один — первый и последний — от Титова. Две совместные ночевки на Максимовой даче и один последний поход на речку и в лес, один поход в литературную студию и три банки Нирваны на двоих — как тогда. Они до двадцать второго успевают нервно выкурить больше двадцати двух сигарет, Денис, кажется, перестаёт считать после сорок четвертой, а Макс считать и не начинал — у него такой ебанцы нет. До двадцать второго Денис успевает себе признаться, что скучать он всё-таки будет. До двадцать второго Денис успевает горестно осознать, что он в Макса, походу, по уши.       А утром двадцать второго Титов неожиданно запрещает себе давать слабину, но все его обещания летят далеко и надолго, когда он видит Макса во дворе; Денис летит тоже со своими обещаниями, но только он — в Кольцова, в его объятия.       Макс сидит на лавке возле подъезда, как и всегда. Настолько привычно и гармонично, что у Дениса такое ощущение, будто они сейчас должны вместе пойти в школу, по пути обсуждая какой-то фильм, как это всегда у них было. Или такое, будто Кольцов сейчас повесится на него, хватаясь пьяно за шею, и позовёт на крышу панельки, чтобы поделить там на двоих остатки шампанского, спизженного с выпускного вечера.       Но у Дениса точно нет ощущения, что меньше, чем через час Макс уедет в аэропорт, а меньше, чем через три — уже улетит. В Москву, в Будущее, в Лучшую Жизнь. У Дениса нет ощущения что в ней найдётся место для него самого.       — Ди-иничка, — растягивает первый слог по-привычному, Денису даже хочется сказать, что по-родному. — Чего ты так вцепился-то, Дениск. Как будто на войну меня отправляешь, ей Богу.       Денис превращает в улыбку собственную горькую усмешку. Не, Макс. С войны бы ты хотел и мечтал к Денису вернуться. В своей Москве ты про Дениса и не вспомнишь.       — На. Тебе.       Кольцов суёт ему в руки мягкий и глянцевый прямоугольник. Весь в уродских закладках: в розово-оранжевых и пепельных. Денис едва ли об него не обжигается, смотрит обложку — Пелевин — «Ампир Ви» в мягком переплёте и черно-оранжевой обложке с какой-то тупой картинкой. Кольцов бросает лаконичное «почитай на досуге» так, будто для него это даже не особо важно, а Денис знает его достаточно хорошо, чтобы понять — важно.       — Почитаю.       — Посидим на дорожку? — и кивает на Денискино окно пятого этажа, почти там, «где луна».       — Не надо, Макс.       Между словами не звучит норовившее слететь с языка «блять», но где-то в межреберье у Дениса всё-таки болезненно тянет и ноет. Нет, блять, Макс, не нужно. Не усложняй, окей? Не нужно этих красивых прощальных слов, как ты умеешь, мягких прижиманий и чмоков в уголки губ, в фаланги пальцев и в серединку раскрытой ладошки. Денис инвестирует это в новые и совсем свежие воспоминания, наделает в своей больной голове бесконечность резервных копий и точно тебя забыть не сможет никогда. Поэтому не нужно, ладно?       Единственное, что Денису нужно сейчас — это тебя отпустить.       Солнце стоит высоко — в зените, но на улице холодно не по августовски. Ветер кусается; Денис тоже покусывает губы, пряча темный взгляд у Макса в кудрях.       Мальчишки со двора почти по-взрослому пожимают Максу руку своими тоненькими ладонями и говорят, что жалко, что Кольцов уезжает. «И что, прям в Москву? Вау-у-у», — тянет один, который постарше. Дальше убегают по своим другим мальчишечьим делам, играть в казаков-разбойников или случайно выбивать друг у друга оставшиеся молочные зубы. Макса это немножко даже трогает вроде, Денис задумчиво глядит им в след — время сквозь пальцы, совершенно не бесконечное.       Денис думает, что бы оставить Максу в ответ на его Пелевина, поэтому протягивает ему белый кейс со своими аирподсами. Музыка у них всегда как-то на двоих была, эти наушники — тоже. У Макса проводные, на которые он постоянно ругается, потому что те путаются, а Денису свои оставить Максу совсем не жалко. У них теперь типа один-один — вот у меня безделушка, которая будет о тебе напоминать, а вот у тебя. Кольцов улыбается смазано, но благодарно.       Титов помогает ему с вещами — у Макса рюкзак с техникой и небольшой отцовский чемодан с одеждой, который Денис осторожно грузит в багажник машины. Максим едет с родителями, поэтому наблюдать трогательную сцену прощания Денису не счастливится — они попрощаются и поревут в аэропорту, когда тот пойдёт на посадку, а пока лишь сидят спереди, дожидаясь, пока Макс погрузится окончательно.       Денис изо всех сил старается не показывать, как болезно у него сводит внутренности пульсациями и спазмами, грудная клетка психосоматически сдавливается до размера атома и крошится на мелкие кварки. Состояние, абсолютно не соответствующее кондиции. Титов старается не говорить, боясь, что голосовые связки порвутся, как гитарные струны, но вместо высокого мерзко-оглушительного лязга — слёзная дрожь. Поэтому молчит. Макс, к удивлению, молчит тоже.       Самое страшное для Дениса, что у Кольцова на его гуттаперечево-эмоциональном лице держится и доминирует неприсущее флегматичное спокойствие, редкими моментами — улыбка, но такая. Т-а-к-а-я. Для галочки, может быть; Денис чувствует себя этой самой галочкой. Денис чувствует себя полным идиотом и гребаным посмешищем, а эти уголки к верху издевательские от Макса — не более чем наказание. Потому что «более» Денис от Кольцова не получит; он вообще от него теперь ничего не получит, никогда. Это кажется даже правильным.       — Ладно, Дениск, — выходит сдавлено и неловко, у Макса слышимо першит в горле, и он быстро прокашливается в кулак. — Сильно не скучай.       Денис фыркает и — почти — усмехается. Сейчас они кажутся друг от друга до невозможного далёкими.       — И не думал.       Вся эта напускная Титовская уверенность, вот это его «фейк ит тилл ю мэйк ит» пропадают, когда Макс его тянет на себя, и Денис лбом влетает в его ключичную кость, а широкие руки обвивают его, как ещё одна пара рёбер. У Титова печёт под ресницами и подбородок непозволительно сильно дрожит, Макса хочется отпихнуть, засунуть в машину и отправить — прямиком и нахуй, чтобы он такое себе больше не позволял. Но Денис может только прижиматься к нему, как избитая псинка, едва ли не скуля в плечо.       Ему вообще такой расклад не нравится. Макса в нём — в голове, мыслях, жизни, (сердце) — слишком много и так, и даже на последних их совместных минуточках Кольцов пытается утянуть Дениса ещё ближе, будто бы, чтобы далее было больнее отпускать. Титову это кажется эгоистично и не очень хорошо по отношению к себе. Титов даёт всему этому про себя лаконичное название — пиздец. Пиздец имени Макса, сука, Кольцова.       — Всё. Съебывай.       Отпихнуть от себя Макса получается только после длительных объятий. Денис вытирает влагу из носа рукавом рубашки и снова повторяет свою просьбу. «Вали, Макс». «Я буду скучать». «Сядь в ебучую машину». «Можно тебе написать, когда буду в аэропорту?».       «Напиши», — отвечает Денис, потому что даёт слабину.       Титов даже не дожидается, пока машина отъедет, и не смотрит по-киношному ей в след долго и сосредоточено. На то, как уезжает Макс, ему смотреть не хочется, поэтому оперативно ретируется после того, как они кратко прощаются.       Дома матери нет. Дома неприятненькая пустота, такая колюче-звенящая, которая панибратски оставляет Дениса наедине со своими шуршаще-ползующими в голове тараканами вперемешку с опарышами грязно-молочного цвета. У Титова в голове только они и немного голоса Макса. Немного картинок Макса. Всего по чуть-чуть, но всё — с Максом.       У Дениса в голове неожиданное чувство, будто его все бросили. У Дениса в голове много мыслей и голосов, которые он слушать не хочет; сил хватает, чтобы доползти до кровати, свалиться на светлые смятые простыни прям в уличной одежде. Титов вертит в руках айфон с нулём новых уведомлений и лениво копошится в чатах, профиль Кольцова вежливо, не скрывая, говорит, что тот был в сети «только что». Денис проваливается во вкладку с музыкой, на которую у него истекающая подписка за сто шестьдесят девять рублей в месяц, из хорошего динамика неожиданно-громко — Титов сам вздрагивает — льются первые секунды Би-2.       «Я люблю тебя.       Я в шоке.       Я сам себе смешон».       Титов, откровенно говоря, релейтится. Ставит песню зачем-то на репит, прикрывает глаза и складывает руки в замке в районе солнышка, будто усопший. В глазах щиплет солью, и Денис позволяет себе тоскливо всхлипнуть, как побитый и прогнанный хозяином пёс. Фу-фу-фу. Губы дрожат, а соль льётся из глаз и течет вниз по вискам, неприятно попадая в уши и заглушая на секунду Дениса, как-то искажая принятие звуковых волн на пару мгновений. Титову хочется заглушиться навсегда.       Титову хочется много вещей одновременно, сильнее всего — перестать чувствовать. Он скулит в подушку и даже немного радуется тому, как музыка из динамика не позволяет ему услышать собственную слабость.       maksssim_koltsov: смотри че!       Перед глазами несуразными масляными мазками плывёт фотка, которую Максим скидывает Денису из аэропорта, и Титов даже не пытается разглядеть, что там. Какая-то смешнявка. Кажется, чей-то пудель. Титов трясучими пальцами тыкает по клавиатуре, и в поле ввода сообщения возникает три желтых лица-смайлика с высунутыми языками — что-то универсальное, как Денису кажется.       В следующий раз Макс маячит тоже фоткой, но уже через пару часов, через несколько тысяч километров; маячит фоткой из Домодедово. Денис курит на балконе нагим, быстро прочитывает и оставляет без ответа, смотрит красными и сухими вниз, куда летит бычок, зависает над рисуночком микрофона. Думает, что Максу, наверное, неудобно будет слушать его сейчас, поэтому ничего не отправляет. Писать не хочется. Через клавиатуру и черные по белому буковки у Дениса лишь обостряется ощущение того, какая теперь между ними пропасть.       У них с Москвой разные часовые пояса, у Титова время чуть в будущем, поэтому следующее сообщение он от Макса получает, когда у Кольцова ещё вечер, а у него — ночь. Денис не спит. Денис спать не хочет. Денис тычется в яркий экран, который неприятно бьёт светом по измученным и иссохшим глазам, и смотрит пришедший от Макса видеокружочек в телеге.       — Заселился, короче, — в кружочке — лицо Макса из кадра полупропадающие, кудри на лбу, немного усталости в голосе и радостная всё-таки дрожь. — Соседа пока нет. Но тут круто прям, красиво так. Завтра тебе всё расскажу и покажу.       Денис выравнивается на кровати. Сначала улыбается этому экранному Максу грустно и с опущенными уголками, просматривает сообщение ещё раз — всего десять секунд, в сравнение с тем, как много было рядом с Денисом Макса раньше, это просто мизерность. У него в немой истерике начинают дрожать плечи, и живот неприятно вжимается в рёбра болью в желудке, Титов вообще не многое успевает понять, смотрит в экран на движущегося Макса. И запускает телефон в стену.       После глухого удара экран перестаёт гореть, Денис слышит треск и понимает, что, наверное, до неисправности. Плевать.       ПлеватьПлеватьПлевать.       Слишком жестко падает обратно на подушку и натягивает одеяло на голову, пока тело продолжает пускать через себя истерические импульсы, и со стороны это, думается Денису, выглядит ещё более жутко — дрожащий, ворочающийся и воющий комок. Титов зажимает себе рот ладонью и кричит в нее до болезненного натягивания связок, взвывает и совершенно не волнуется о том, что звук глушится не до конца, о том, что в соседней комнате спит мать. Денис вообще не волнуется. Денис сейчас как-то погибает.       Он будто попадает в чёрную пустоту. Моменты сна и пробуждения не чувствует вовсе, чувствует болезненную тяжесть век и физически ощущает, насколько он весь опух. Сплошное уродство, думает про себя. С утра вгоняет в ногу осколки от разбившегося экрана телефона, показывает это всё матери и слушает нотации. В голове красной нитью через бесконечный поток мыслей — Макс. Идиотский, дурацкий Кольцов.       titovd: сорян, с телефоном траблы.       Пишет Максу через неделю, когда настраивает новый мобильник.       maksssim_koltsov: что-то серьёзное?       titovd: нет.       Говоря откровенно — Денису без Максима тяжело. Говоря откровенно — у Дениса чувство, будто из него выжаты все соки. Без Кольцова сложно, Денис понимает, что Макс — его личная панацея. Не меньше. Макс, как грёбаная дыхательная трубка в глотке в метафоре, где у Дениса дифтерия. Кольцов это что-то типа точки, в которой концентрируются все жизненные силы, а все остальные — лишь эрзацы, неполноценные заменители, с которыми Денис пытается забыться.       Денис Макса немного обвиняет во всём и за это немного ненавидит. Это как по Кюблер-Росс — и Денис сейчас на стадии гнева ко всему в этом мире, а, в сущности, и в большей степени — к Максу. К Кольцову, который шлёт ему забавные фотки, комментирует каждый свой шаг, рассказывает про нового соседа, жалуется в голосовых сообщениях, пытается разобраться в московском метро и звонит ему по несколько раз в день. Титов телефон оставляет дома на беззвучном режиме и пускается по городу в трёхчасовой ходьбе, садится на первый попавшийся троллейбус и едет до конечной, заблуждаясь в незнакомом районе, искореняя свой топографический кретинизм. Потом пишет Максиму сухое «извини, не слышал, не видел» и ложится спать.       Макс спрашивает всё ли хорошо у Дениса, и тот отвечает, что да. Что просто отлично. У него стадия вечного и возведённого в абсолют раздражения, поэтому на новые сообщения от Кольцова он закатывает глаза и игнорирует, оставляя по несколько часов на экране блокировки висеть уведомление. А когда Максим перестаёт писать, то злится ещё больше.       Когда Максим перестаёт писать, то начинается торг. Денис вычитывает, что «хорошее поведение вознаграждается», сам себя спрашивает, с каких это пор он начал глотать тупые книжки по психологии, а ещё пишет Кольцову, при этом чувствуя себя самым жалким субъектом во всем млечном пути, не меньше. Он спрашивает про курсы, про университет, про преподов и вообще, про всё, о чём догадывается. Пишет ужасно слезливые полотна Кольцову в телеге в три часа ночи и удаляет в семь утра; Макс признаётся, что видел что-то в уведомлениях. А затем и это перестаёт делать — перестаёт придавать значения всем Денисовым истерикам, и Титов это чувствует, и злится, и кричит в пустоту квартиры, и выкуривает нервно по две, и бьётся головой в припадках о цветастые обоями стены.       Они меняются местами; Макс отвечает сухо и односложно, а Денис стучится в закрытую дверь.       В сентябре без Кольцова оказывается непривычно и пусто, и Титов гоняет со своими новыми наушниками, чувствуя себя мальчишкой из американских фильмов, который под конец года придёт на выпускной с гитарным чехлом и без гитары. Классрук даже учтиво интересуется у него — всё хорошо? ты достаточно спишь? у тебя всё в порядке в семье? просто устал? — и Денис отвечает самыми подходящими и желаемыми ответами так, будто не крошится на ломтики уже пятую неделю подряд.       Денис вообще, блять, не в порядке. Всё вокруг изменяется, и душистое лето отходит, и зеленость пропадает с деревьев и улиц, и заброшка теперь не отгорожена от внешнего мира зелёной стеной, как у Замятина, как было у них с Максом в мае, теперь вообще всё по-другому. Денис один, как идиот, как наивная бестолочь, остался где-то ментально в том периоде вишнёвой Нирваны, глупых поцелуев на стиралке и поездок на великах по городу под их общую музыку. Обречённый настолько, что тошно.       Он скролит инсту Максима, это почему-то кажется оптимальным выходом.       У Макса в инстаграме красная Москва, Красная Площадь, красный «Пост» Глуховского с закладкой на двести двадцать третьей странице. У него в сторис бульвары и многолюдные проспекты, Новый Арбат и фотки из метро, университетские корпусы и красивая московская архитектура, кофейные стаканчики с криво подписанным именем из Старбакса и постоянно прикреплённая музыка. К концу сентября вместе с красной Москвой в сторис у Максима появляется ещё и красноволосая девчонка.       Он звонко-ласково называет её Ю-леч-ка, показывает её в сторис чаще, чем московские бульвары, снимает её растрепанно-домашней в его большой футболке «редакция требует крови» и слишком быстро становится причиной её улыбок в камеру его мобильника. У его этой Ю-леч-ки слишком громкий смех и очень столичное личико. И сама она — столичная, если верить профилю в инстаграме. Сперва кажется неприступно-высокомерной и глядит с фотографии и чуть свысока, а переходишь в профиль Максима, кликаешь по кружочку историй, и там она другая — с собранной в пучок карешкой, смешная и смешливая, созданная из стекла и мёда, читающая книжки Кольцова и оставляющая ему слепки помады на щеках.       Денис верит, что Максимкина Ю-леч-ка — ангел воплоти, бойкая и жаркая, и поджарая, если обращаться всё к тому же её профилю, и активная, и громкая, и всезаполняющая, и всепоглощающая. Эйфорийная, сладкая, как газировка, и необычная, как мятный Риттер Спорт, который Кольцов любит до охуевания, и от которого Титова просто воротит.       Денис её ненавидит, и издевательски-насмешливое «Юлечка» быстро сменяется на «Сука». На «Шлюха».       Понимает сам, что Кольцов никаких обетов верности ему не давал, что в церкви они не венчались, что в любви вечной он ему даже не клялся, а всё равно ведь, когда узнаёт, что у Макса уже кто-то новый, то ревнует до скрипа зубов и жжёния в груди. И эта его сахарная Юля вовсе ни в чём не виновата, ей такое явления как Денис Титов вообще неизвестно, но Денис уже её вдоль и поперёк изучил, и возненавидеть тоже — уже успел.       В середине октября Юля из суточных историй Макса впервые перетекает в его публикации и теперь не исчезает из профиля по истечению двадцати четырёх часов, а остаётся там крепко и надолго. Становится лейтмотивом. Появляется там вместе с Максом и прижимается губами к его щеке, пока он обнимает её за талию.       Туше.       Денис пытается обмануть сам себя напускным равнодушием, когда понимает, что смотрит на фотографию минуту и сорок девять секунд беспрерывно, но проходящая по локтям вниз и стекающая к кончикам пальцев дрожь говорит совсем об обратном. Он мажет взглядом по глупой цитате из книги, которой Макс подписывает публикацию.       maksssim_koltsov: «Москва была из всего смешана: из самых несовместимых зданий, самых неподходящих друг другу людей, из времён противоположных… удивительный был город — Москва, отовсюду понадёрганный, скроенный из ворованных лоскутов, пестрый и потому настоящий. д. глуховский».       Денис усмехается горько. А вы с ней, типа, такие неподходящие друг другу люди, да? Такие, блять, разные, но хорошенькие, миленькие. Ну и трахайся дальше со своей шлюхой, Макс. И с Москвой со своей.       Только меня уже отпусти, наконец. От-пус-ти.

ххх

      Юродство. Сюр. Такая себе преамбула и ебаный бедлам, если вам угодно.       Денис шагает массивными чёрными ботинками по хлюпающей грязи, которая комьями остаётся на подошве, он пробирается сквозь голые ветки к бетонному выступу над первым этажом. Ищет место почище — бетон мокро-серый и грязный, повсюду окурки и пачки пустых сигарет, курилка становится ещё большим достоянием общественности. Денис думает, что когда-то тут было красиво, и пытается представить будет ли тут так же красиво будущей весной, как было прошлой.       Он давно тут не был на самом деле. Пару раз ходил в начале сентября с одноклассниками, стрелял кому-то сигареты и слушал, как они обсуждают девчонок или новые игровые новинки. Это стало скучным слишком быстро.       Иногда встречаешь такого человека, что после него все кажутся скучными. Вот и с Денисом так.       Он вытягивает из кармана полупустую Чапман Реда. Свинцовые тучи надвисают почти зловеще, сине-черно-зеленовато и сочатся дождевыми соками; со всех сторон на Дениса скалятся хрущобы и облупившиеся многоэтажки из серо-грязного кирпича, он хочет скалиться в ответ; в ответ не получается. Обжигает палец, пока прикуривает, запах сигарет на пару секунд перекрывает запах сырой земли-грязи и гнили. Морозный эфир попадает в нездоровый, изъебанный организм с вишнёвыми затяжками, и ноябрьский полусвежий, полумертвецкий воздух неприятно колет внутренности холодом; обжигает им чувствительную глотку и закупоривает в себя легкие.       «Ты не причём — это как голод       Видишь пожар — требуешь холод».       Наушники вкрадчиво шепчут Денису о его нормальности; Денис не верит, Денис достаёт вторую сигарету, которую выкуривает по пути домой. За ним по-сибаритски глядят распластавшиеся церкви.       У мальчишек во дворе майки-алкоголички сменяются школьной формой с вшивкой названия и номера школы, а поверх неё обязательно натягиваются материнские свитера и уродливо-синтетические куртки. С Денисом они больше не здороваются; молочные зубы теперь полностью заменились коренными. Титов внимательно смотрит на первый этаж седьмого подъезда. Это глупо, но он почему-то всегда надеется увидеть Макса, кутающегося в ворот куртки, спрятавшего руки в карман и недовольно шагающего на курсы по истории — каждый вторник и четверг к четырем часам; значит выйти нужно в три сорок.       Но Макса ожидаемо не оказывается. Иногда Денис останавливается на пару минут. Иногда настолько обострённо едет крышей, что стоит в десять раз дольше, но никогда это не заканчивается ожидаемым. В какой-то момент это становится не столько действительно каким-то ожиданием, сколько частью рутины или необходимостью. Денису кажется это странным — все те же мальчишки, все те же панельки, «п»-образно выстроенные дома, деревянные детские площадки и одни и те же старики в очередях в магазинах; всё кажется настолько неизменным вокруг. Макс уехал, а всё вокруг осталось стоять на своём, не выбиваясь из нужной рутины, и это кажется пугающим.       Денис почему-то думает, что когда он умрёт, то всё будет так же. Разве это не странно? Не страшно? Когда ты теряешь всё, что у тебя есть, когда ты теряешь себя, а люди вокруг не теряют ничего. Кем нужно быть, чтобы твою потерю заметили? И разве Макс был недостаточно значимым для всех вокруг, чтобы по нему скучать? Почему у Дениса ощущение, будто не достаёт ему одному? Это чувство кажется неприятным. Будто Макс был не более, чем галлюцинацией, причём — для одного только Дениса.       Титов читал — после торга идёт депрессия, и она, как правило, из стадий самая длительная и тяжелая. Денис уже ждёт принятия.       В своей комнате он кидает рюкзак под стол и устало падает в кресло. Голова раскалывается до неприятных пульсаций в висках и сдавливающей боли, Титов пьёт таблетки уже полтора месяца и вторую неделю заставляет себя сходить на мрт.       Рука тянется к выдвижному ящику и вытягивает из захламлённой полки черно-оранжевую книгу Пелевина. Денис вспоминает, как судорожно и взахлёб читал её, когда Макс уехал — просидел почти всю ночь со включенным светом, не отрываясь и лелея надежду найти что-нибудь там. Среди закладок — оранжевых, розовых и пепельных. Какой-нибудь вкладыш или ачивку, мол, вот, Дениск, я обведу по буковке, а ты из них сложишь красивое признание, которое я не мог тебе выдать вживую, и не разочаруешься, окей?       Не окей. Ничего подобного там не было — только серость страниц и запах ужасных Кольцовских сигарет. Вампирская постмодернистская лавстори, подчеркнутые Максом цитаты и липкость от оторванного ценника. Денис тогда даже почти разочаровался, а потом вновь разозлился. На себя и на Макса.       Он идёт от последнего форзаца и зажимает страницы между тонкими и слегка дрожащими пальцами. Скользит взглядом по последней из них перед оглавлением, по абзацу — предпоследнему. В голове голос — чужой.       — «…спешите жить, ибо придёт день, когда небо лопнет по швам, и свет, ярости которого мы даже не можем себе представить, ворвётся в наш тихий дом и забудет нас навсегда».