Это не счастье. Это безумие.

Кто бы что ни говорил, в нашей жизни меняется все. Даже растения долгожители рано или поздно увядают, а старое поколение из покон веков сменяется новым. Этот цикл не остановить, каждый раз будет появляться что-то новое, а старое никогда не будет прежним. От старого останутся лишь начертания, возможно какие-то предметы в качестве напоминания или, что еще хуже, одно воспоминание, не материальное, оно есть лишь у тебя в голове и кто знает, помнит ли об этом еще кто-то? А может этого никогда и не было вовсе? А насколько же правдивы, собственно, наши мысли? Мы можем представить себе что угодно, даже королевство собственного правления, со своими правилами и законами, сделать все так, как желанно тебе, воплотив все свои взгляды в своем маленьком мире. Представьте себе, что в один определенный момент вам полагается воплотить все выдуманное в реальность, дать волю желаемому над вездесущим. Но всегда ли такая дозволенность большего заканчивается подобающе для всех? — Ну же, ну же. Открывай. — дожидаться, пока тебе удосужится открыть дверь самый, как казалось, «занятой» собой клон было невыносимо утомительно. Феликс стоит тут уже порядком более двух минут, хотя валет конечно не считал. Перчатку только для убеждения оттягивает, всматриваясь в стрелки золотых наручных часов. Время шло к полуночи. Дорога к королю, конечно, не занимала такого уж большого количества часов, но была достаточно долгой, потому утомленному блондину было более чем не комфортно ждать в коридоре. Никакая занятость не оправдывает седьмого, еще и по отношению к его верному червовому валету. — Прошу меня простить, дорогой. Совсем сегодня голова чугунная, готовился уже ко сну. Но ты не подумай, я рад тебя видеть! — и в правду, по червовому королю было видно, что тот уже собирался на боковую, надев вместо своего яркого и роскошного наряда обыкновенную синтетическую рубаху с легким халатом. Редко Ромео можно было лицезреть таким домашним, без вычурности, красиво уложенной прически, пышного меха на плечах и бордовой короны. Только если изначально на лице короля была улыбка, то после, когда он увидел, в каком обличии пришел его близкий приятель, улыбка стала более натянутой, даже болезненной и тут же спала, стоило запустить Феликса в помещение. — Да-а, по тебе видно. — у четвертого не было в планах прожигать взглядом Ромео, потому тот даже не замечает напряжения розововолосого, вместо этого обводя взглядом уже хорошо известную ему королевскую комнату. Не сказать, что Феликса привлекало такое внимание к деталям, он так же и не имел пристрастия к розовому, коего у Ромео было в избытке. Обилие таких слащавых дамских оттенков невольно мазолило глаза. Иногда казалось, что даже свет у червового короля горит розовый, такой еще, жгучий. Нахождение в этой комнате всегда утомляло, но уходить четвертый пока не думал, очки разве что не снимал, чтобы видеть все это обилие розового на пониженной яркости, да кресло с длинной спинкой обходит, устраиваясь на нем и ноги вперед выдвигая. Наконец можно было вдохнуть полной грудью со своей ноющей болью в спине из-за тяжести костюма, который блондин для обозначения величия надел на три размера больше своего. — Чаю? — короткий вопрос, напрямую посвещеный своему гостю, ибо в комнате более никого не было. Это напрягало, обычно у Ромео можно было встретить как минимум пару девушек на кровати, дожидающихся свой объект обожания. — Да, пожалуй, только с сахаром в этот раз не перебарщивай, пожалуйста. Одна ложка, не столовая, а чайная. Ты кстати решил спроводить этот вечер без дам? Удивительно, совсем на себя не похож. — с задорной усмешкой валет озвучивает свои мысли, откладывая фуражку за ненадобностью на тумбу. В голове своей фразу «на себя не похож» обдумывает, но совсем в мысли не углубляется, разве что улыбка на секунду дрогает. — А ты, собственно, по какому поводу? В последнее время съезжаться стал и так редко. В этот раз даже без приглашения. — слова четвертого седьмым, по неизвестной причине, были проигнорированы. А король в свою очередь заливает кипяток в кружку с ароматным ягодным чаем — чистые изыски Веронского королевства. У них не принято было пить черный чай, или, не дай боже, кофе. Ассортимент чаев был так же разнообразен, но все разнообразие ограничивалось цитрусовыми и ягодными. А Феликсу в свою очередь было все равно, что пить, жажда мучала еще с самой высадки. — Ох, ты не представляешь, вот как взялся за государство, сменил форму правления и сразу все пошло как надо! Конечно, не без потерь, но ты вспомни историю. Правитель должен править, а не церемониться с обнаглевшим народом. Так или иначе, сейчас все довольны и счастливы, а ведь нужно было просто предпринять крайние меры. Ну разве не блеск? — пока блондин рассказывал свою позицию, которую уже ни раз приходилось слышать седьмому, правитель Фелиции самодовольно ухмылялся, непроизвольно сжимая руки в кулаки. Он представлял сейчас в своих руках эти хрупкие шеи, на которые он самозабвенно давит, а ему улыбаются ярко, красиво, без зазрения и нелепой фальши. Таким должно быть счастье людей, которые не принимают его добровольно. Всего-лишь преподаешь насильственный урок — и все прелести озаряют испорченные лица иными эмоциями. — Значит ты пришел за тем, чтобы я в очередной раз похвалил тебя и твою стремительность? Славно ты это придумал. — Ромео усмехается, чуть склоняясь и протягивая своему гостю чашку с чаем. Брови в удивлении поднимаются, когда розововолосый чувствует на своем запястье краткий поцелуй. Давно его валет на вел себя так галантно, что, конечно, лстит любителю телесного контакта. — Не только. Ромео, я проделал этот путь лишь за тем, чтобы ты показал мне свою любовь. Кому, как не тебе известно это чувство? Как там называют, бабочки в животе от одного взгляда на свой объект воздыхания, от голоса, повадок. Я хочу, чтобы на меня смотрели не только с улыбками, но еще и с любовью. Говорили, за спиной шептались, какой у них шикарный правитель. Я безумно хочу всего этого. Ощутить то, что ощущаешь ты. — кружку с чаем Феликс принимает, беря одной рукой за ручку и быстро, но осторожно отпивая горячую жидкость. Вторая рука подхватывает кисть короля, оставляя на ней невесомый поцелуй, а сам четвертый призывает Ромео подойти ближе. — Радость моя.Я не хочу тебя печалить, но, увы, насильственные методы — совсем не являются проявлением любви. Любовь должна быть выше этого, Феликс. Она должна иметь отдачу. Так просто тебе никто сердце не доверит. — Феликс Первый не использует методы старого Феликса, забыл? Мне ни горячо, ни холодно, какое там философское определение у любви. Повторю, покажи мне, как она ощущается. Подари мне свою любовь, нотаций о своей бразде правления я уже от Куромаку вдоволь наслушался. Хватит. — от бездействия седьмого Феликс злился на него, сменяясь в тоне и подаче слов прямо на глазах. Суть Ромео, по мнению блондина, была дарить все эти приторно сладкие, но порой действительно необходимые сердцу чувства. Четвертый никогда не обратился бы к своему правителю за помощью во власти, ведь и так знал, что в этом плане розововолосый был так же бесполезен, как конь на шахматном поле. — Я понимаю твой ход, но тебе и в правду следовало бы произвести изменен- — Уж точно не тебе говорить о изменениях. Прекращай нравоучать меня, Ромео! Ты ни-че-го не понимаешь в области власти. — с каждой попыткой что-то доказать своему валету, запястье короля все больше стискивали, не давая вытащить руку из плена крепкой хватки. — Не испытывай мое терпение. Ромео не напугал напор Феликса, он посмотрел в чужие глаза, брови к переносице сведя, но очень быстро сменился в эмоциях, легко улыбнувшись, чем усмряет гнев четвертого с того, что все идет не так, как ему хочется. Плавно, повинуясь чужой просьбе, король выхватывает чашку с чаем, поднимая ту к люстре со свечами и смотря через малиновую жидкость, как в свете огня переливаются кристальные сердца, созданные из невероятно дорогого материала. Феликс наблюдает за этой картиной с интересом, чужой профиль с слегка курносым носом осматривая. Появляется желание прикоснуться к этому освещенному аристократичному лицу как к чему-то недосягаемому, но стоит правителю Фелиции поднять руки, чтобы взять короля за щеки и притянуть к себе, с целью лучше разглядеть, как его ладони, облаченные в перчатки, складывают вместе, оставляя Феликса в эдаком положении человека, что очень давно не пил и просит помощи у Бога послать ему заветные тучи. — Что ты… — Тише, сладкий, ты должен почувствовать это. Сам же просил, чтобы я подарил тебе любовь, так не задавай вопросов, закрывай глаза и внимай моим словам. В предвкушении глаза сами собой смыкаются, а края ладоней соприкасаются больше. Возможно сейчас в четвертом проснулся тот самый старый Феликс, трепетно относящийся к вниманию и так ценящий то, что для него делают. Не требует действовать так, как предначертано в его принципах. Только вот ожидания совсем не совпадают с ощущениями, руки начинает жечь и только в порыве шока открыв глаза валет видит, как белую ткань охватывает горячий чай. Рефлекторно хочется стянуть с себя перчатки, чем Феликс и занимается, зубами стягивая их и отбрасывая в сторону. В больший ужас блондина приводит отсутствие ожогов на ладонях, на них была лишь запекшаяся кровь, неприятно сковавшая пальцы своей грубой коркой. Феликса тошнит, в горло тут же поступил тяжелый ком. Четвертый отчаянно пытается выблевать его, но старания не увенчаются успехом. Дышать тяжело, хочется кричать от ощущения частичной слепоты. Он видел только свои руки, дышал прерывно, ком мешал, а за руками темно, настолько, что вглядываться во тьму было страшно. — Тебя поглотил эгоцентризм, Феликс. — Я был лучшего мнения о тебе, Феликс. — Даже моя философия тут бессильна, Феликс. — Ну ты и обсосок, Феликс. — Будь у меня возможность, я бы выбил из тебя всю дурь, Феликс. — Феликс? А кто такой Феликс? Неужели мы потеряли старого Феликса? Все эти знакомые голоса шести клонов заставляют четвертого вернуть свой взгляд в темноту. Силуэты. Сознание исказило их образы, а блондин отчаянно пытался вспомнить имена этих пугающих лиц, расстянутых неживыми улыбками. Это не счастье. Это безумие. Они продолжают повторять одно и то же. серый, голубой, красный, фиолетовый. Слишком много лиц. Слишком много красок, пробивает до дрожи, а ком все продолжает рваться на ружу, раздирая горло изнутри, воздух совсем не поступает в легкие. Начинает казаться, что это конец, но за спинку кресла его откидывают назад. Феликс видит знакомую розовую макушку и, кажется, в глазах его сверкает надежда, пока лицо его собственного короля не искажается подобно остальным. Страх сковывает движения. — Ты слишком жесток для любви, Феликс. Ты впустил в свою душу монстра. Ты не способен ощутить то, что сам не способен осознать. Я разочарован в тебе, мой валет.— снова эта по-адски страшная улыбка. Голоса становятся громче. На этом моменте вся надежда разбивается о острые скалы собственного совладания с собой. «Феликс, Феликс, Феликс…» — как же хотелось избавиться от этих звуков, больно отдающих в голову. — Хватит! Хватит улыбаться! Это какое-то безумие! Прекратите! Хватит-хватит-хватит! Пожалуйста! Хватит! — крики срываются вместе с кашлем, сквозь дикую отдачу в голосовые связки. Но в этот раз все не идет по велению валета, появилось ощущение, что из ушей вот-вот засочится алая кровь. Этот ужас не прекратится, он будет вечно преследовать четвертого. Глотку вновь пробивает на кашель так, что Феликс падает с кресла, отчаянно упираясь руками в пустоту. Кашель, уже больше подходящий на предсмертные хрипы, продолжался в течение мучительных нескольких минут. Последнее, что успевает увидеть блондин — это сломанный генератор, что и был причиной его адских гортанных мук.