Богема

— Какие у тебя планы на оставшийся вечер? — Хочу до смерти упиться на левом берегу, а потом гулять по набережной и танцевать. — Как жаль. Я бы предложил тебе вино, эту полупустую комнату и свою компанию, но… — Эй! Миша едва успел рубашку на голом теле застегнуть. Всей Франции план Маршалла принёс моду, виски и веру в светлое будущее. А ему лично — наглого и хитрого американского китайца, который семь месяцев назад ни слова не знал по-французски, сочинял красивую музыку и отрицал любые беспочвенные надежды. На растянутых рукавах свитера у Нейтана чернильные пятна, кудри лихие спутались и пальцы от недосыпа немного тряслись. Он открыл вино, Мишу в лоб поцеловал и отошёл, не сделав и глотка. — Прости, надо кое-что закончить. Мише не надо было вылезать из сбитой постели, но без Нейтана в ней пусто и зябко. На улице пели слезливо случайные пьяницы — их на Монмартре в избытке сновало. Он отхлебнул с горла и выскользнул из объятий добротного одеяла, выигранного в карты у безалаберного последователя Сартра, оставил следы босых ног на грязном полу и сел на край хлипкого стола, протягивая работающему Нейтану бутылку. — Приходи завтра ко мне. Я всё утро провёл у чрезмерно болтливого и надоедливого русского художника, не смея и шелохнуться, и теперь могу позволить себе угостить тебя обедом. — Позировал? — Обнажённая натура. Я не так стоял, не так смотрел, даже свет на меня падал не так и тело у меня не такое, как надо. Нейтан выпил вина, и капля с его губ розоватым пятном впиталась в бумагу. Поцелуй на вкус — дешёвые американские сигареты, запах которых ничто перебить неспособно, и горький кофе из забегаловки вверх по улице. — Не могу поверить, что ты можешь не нравиться. Попозируешь мне? — Ты музыкант. — И поэтому я не могу искать вдохновение в тебе? В голову столько мыслей лезет, столько идей, когда ты лежишь обнажённый и рассказываешь о чём-нибудь своём, для меня непонятном. Нейтан видел в Мише что-то такое, чего на самом деле не существовало за пределами его сознания. Он написал строчку, две, зачеркнул, думал долго. А после посмотрел на Мишу взглядом странно неразумным, ладонью грубоватой скользнул по бедру, край клетчатой рубашки задирая. Подушечками пальцев на коже расчертил узоры невидимыми чернилами. У Миши по всему телу такие хаотичные незримые рисунки неясных мелодий. — Давай танцевать. Комната освещена одним лишь уличным фонарём, тусклая лампочка которого догорала свои последние ночи. Миша видел в Нейтане безграничный потенциал и рвение, что выдержит и тяготы их нищей развязной жизни, и холод уставшего общества. Это сейчас он прятался за мешками под глазами. Но когда-нибудь обязательно. — Сыграй же что-нибудь. Ту, что сочиняешь так упорно. Старый рояль недовольно скрипнул, когда Нейтан его крышку поднял. Мелодия сыроватая, ей словно не хватало стихов и акцентов, но столько в ней всего — Миша душой каждую ноту чувствовал, каждое движение пальцев. Он метался по пыльной комнате раненной птицей под это медленное единообразие, стараясь отдать всё Нейтану. Показать без утаек. Чтобы в голове его дурной сложилась картинка, рисунок той музыки, что станут потом играть по кабакам Сен-Жермена. Той музыки, что сможет прокормить своего создателя. Миша поцеловал Нейтана в щёку, ловкие руки от клавиш отодвинул и утянул его за собой — кружиться по комнате под неслышную больше мелодию и собственный громкий хохот. Они собрали боками все углы, дважды спотыкнулись о ножку стула, служившего шкафом. Книги с подоконника сбили. Они целовались у открытого окна, от любопытных глаз прячась за старым выцветшим тюлем, и Мише казалось, что в густоте этой ночи им растворяться вместе, но Нейтан его отпустил, оттолкнул. Душный запах сирени, что огромным фиолетовым пятном цвела внизу, вместе с прохладным воздухом заполнил собой всю комнату. От него не спрятаться, каждый угол пропитался. Миша упал на кушетку, голову хмельную устраивая на чуть порванной старой подушке. Неудобно. Нужно бы на узкую постель перебраться, но ни сил, ни желания не было. Нейтан сидел раскрасневшийся за своим исцарапанным захламлённым столом и уже что-то с огромной скоростью писал, на Мишу изредка оглядываясь. Он свою роль музы выполнил. Мелодия из-под пера Нейтана выходила в виде угловатых нот нестройным рядом по тонкой жёлтой бумаге с кривым нотными станом. Ему не мешал ни запах сирени, ни жар вина по телу, ни непостоянный свет фонаря. И Мише подумалось почему-то, что Нейтан обязательно добьётся славы.