Неудачник

После матча не хочется ничего. Может, разве что застрелиться — одним выстрелом избавить себя от ненужных мучений. А заодно и команду, которую он снова подвел. Пусть не специально, но кому от этого легче? Они рассчитывали на него, как никогда раньше, а он вновь облажался. Неудачник. Он возвращается в раздевалку одним из последних, молча выслушивает утешающие слова от Хави, хотя точно знает, что не заслужил их, и первым сбегает в душ. Потому что Марк не только неудачник, но и трус. Ему страшно посмотреть в глаза своим товарищам по команде, он боится увидеть в них разочарование, в нем медленно разгорается жгучий стыд, который он отчаянно пытается смыть, стоя под холодными струями воды. Мысли путаются в голове, а к горлу подкатывает тошнота. Марк прижимается лбом к стене и тяжело дышит, пытаясь хоть немного успокоиться. Но нервы сдают, и истерика накрывает его с головой. По щекам медленно стекают слезы, а внутри все разрывается на части. Так больно, как будто он не знал, чем все это кончится. Разумеется, знал. Но легче от этого все равно не становится. Душевая постепенно наполняется остальными игроками, и ему приходится выкрутить кран до конца, чтобы его никто не услышал. Марк не нуждается ни в сочувствии, ни в жалости. И все, что ему хочется в данный момент — поскорее оказаться в пустом номере, чтобы, закрыв за собой дверь, остаться наедине с собой. Достать из рюкзака любимые сигареты и, выскользнув тенью на балкон, медленно закурить, выпуская вместе с едким дымом, отравляющим легкие, накопившиеся эмоции. В одиночестве переживать все это дерьмо проще. Когда никто не пытается залезть в твою раненную, порванную в клочья душу. Когда никто не задает ненужных вопросов. Когда никто не делает вид, что им на него не все равно. Пытаются выдавить из себя то, чего нет. Одному намного проще. Он прекрасно знает об этом, ведь сам же не раз испытал на собственной шкуре. Марк долго стоит под душем, позволяя холодной воде скользить по напряженному телу, а себе — утонуть в тяжелых размышлениях, которые подобно болоту утягивают все сильнее. И он чувствует себя слишком уставшим, чтобы сопротивляться. Чужие голоса постепенно затихают, сменяясь тишиной, а Марк все также продолжает стоять под мягкими струями и лениво перебирает мысли, пытаясь хоть немного распутать клубок, плотно завязавшийся в его голове. Но все становится только сложнее и запутаннее. Это напоминает длинный и сложный лабиринт. Сделаешь неверный шаг — окажешься в тупике. Вернешься назад — не только окажешься в начале, но и потеряешь драгоценное время. А для того, чтобы найти правильный ход, который приблизит тебя к выходу — нужно просто внимательно смотреть, чтобы увидеть важную подсказку. Когда становится совсем холодно, Марк выключает воду, быстро вытирается полотенцем и неохотно возвращается в раздевалку, в которой, к его удивлению, никого уже нет. Он несколько секунд шарит рукой в рюкзаке, пытаясь отыскать телефон, но он оказывается разряженным. Что ж, кажется, сегодня весь мир был против него. Марк тяжело вздыхает, тянется за бутылкой с водой и делает несколько жадных глотков. А затем переодевается в чистую, сухую одежду, завязывает шнурки на ботинках и, скинув все оставшиеся вещи обратно в рюкзак, направляется к выходу. Он долго бродит по длинным коридорам чужого стадиона, пытаясь отыскать выход. И это кажется совершенно абсурдным, ведь до этого он не раз был здесь. Он останавливается и растерянно оглядывается по сторонам, пытаясь отыскать взгляд какой-нибудь указатель или что-то похожее, что могло бы ему помочь. Но как назло ничего нет. И место, куда он невольно забрел, кажется ему совершенно незнакомым. Тихий смешок слетает с его губ. Может, его прокляли? Или же он просто очень везучий человек? Слово везучий, конечно, должно быть в кавычках. Внутри медленно закипает раздражение. Он неуверенно делает еще несколько шагов и упирается в закрытую дверь. Похоже, он просто не туда свернул. Резко развернувшись, Марк быстро направляется обратно. Спустя пару минут он находит раздевалку, а вместе с ней и человека, которого в данный момент своей жизни хотел бы видеть меньше всего на свете. Нойер замечает его и, улыбнувшись, шагает навстречу. — О, ты здесь. А я только собирался тебя искать. — Зачем? — Марк даже не пытается скрыть своего отвратительного настроения. Его голос звучит нервно и раздраженно, но ему абсолютно все равно, что о нем подумает Мануэль. Если хочет, пусть считает последним мудаком. Плевать. Но вопреки его ожиданиям, Нойер даже не злится. — Ты забыл свой телефон в раздевалке. И спокойно протягивает телефон, словно ничего и не случилось. Что ж если этот день решил побить всевозможные рекорды по невезению, то, вероятно, у него это прекрасно получилось. По крайней мере он не мог вспомнить, когда в его жизни в последний раз был такой же ужасный день, как сегодня. Вероятно, никогда. Или же во всяком случае так давно, что он даже не мог его вспомнить. Тихо вздохнув, Марк неловко забирает его и отправляет в карман куртки, чтобы потом не пришлось слишком долго искать. — Спасибо. Он делает несколько шагов, очевидно желая уйти, но Нойер неожиданно встает у него на пути. Мануэль выглядит немного обеспокоенным, когда опускает руку на плечо, несильно сжимая, а окончательно уставшему от всей этой хуйни Марку просто хочется его послать. И, наконец, остаться одному. И пусть внутренние демоны сожрут его душу, утянут его на самое дно, но лучше уж так, чем оставаться здесь, рядом с человеком, которого он считал своим соперником. Они конкурировали всю жизнь: сначала в Бундеслиге, а потом в лиге чемпионов. И даже в сборной они всегда были больше соперниками, нежели товарищами: каждый из них хотел стал первым номером в команде. Но Марк проиграл изначально и в последствие у него даже не было шансов ничего изменить. Нойер стал гордостью нации, который привез в родную Германию Чемпионат Мира, одним из лучшим голкиперов мира, что год за годом демонстрировал необычайно высокий уровень игры, а Тер Штеген так и остался лишь запасным вратарем. Даже номер на его спине будто кричал о роли, которая была ему предназначена. Спустя годы Марк смирился с подобным положением вещей, но вот изменить свое отношение к Нойеру, кажется, так и не смог. Это не было ненавистью, ни в коем случае. Это было что-то другое, что он и сам не мог до конца себе объяснить. — Подожди. Марк закатывает глаза и резко встряхивает плечами, сбрасывая его руку. — Ну что еще? — Поговорить хочу. Марк хмуро смотрит на него, недовольно скрестив руки на груди, — всем своим видом дает понять, что ему нет никакого дела до того, что хочет Нойер. — А тебе не кажется, что сейчас не лучшее время для разговоров? А еще ему очень сильно хочется ударить Ману, когда тот просто пропускает резки выпад мимо ушей. Просто, чтобы напомнить о том, что не весь мир вертится только вокруг него, такого святого и идеального Нойера. И у него, у Марка, тоже есть право выбора, которым он бы с удовольствием воспользовался и свалил бы отсюда еще пару минут назад, если бы не один мудак, вставший у него на пути. Но, разумеется, он этого не делает. — Ваш автобус все равно уже уехал. И тебе в любом случае придется добираться до отеля самому, а я могу тебя подвезти. — Это очень благородно с твоей стороны, но я обойдусь и без твоих подачек. И похоже, что он, наконец, смог пробить чужую броню. Потому что когда Нойер отвечает ему, теперь он уже выглядит немного расстроенным и растерянным. — Я просто хочу помочь. — Тогда просто уйди и оставь меня в покое. Наверное, это звучит слишком грубо, но Марку плевать. Он нагло толкает его в плечо, заставляя отойти в сторону, и направляется прочь, желая как можно скорее оказаться на улице. Марк полностью уверен, что сможет справиться со своими проблемами самостоятельно. Без чужой, ненужной помощи, которая заставила бы его вновь почувствовать себя жалким неудачником. Подобное уже случалось с ним, когда он был подростком, и переживать это еще раз, будучи взрослым человеком, совершенно точно не входило в его планы. Возможно, он был действительно сломан и разбит, но он обязательно найдет в себе силы снова подняться на ноги и идти вперед назло всем. Так было раньше, так будет и сейчас. Марк резким движением застегивает замок на куртке и, распахнув дверь, наконец, покидает этот чертов стадион. На улице крупными хлопьями падает снег. Он быстро спускается по ступенькам и направляется к парковке. Ману оказывается прав (в прочем, как и всегда), и автобуса уже нет. Тер Штеген несколько раз обходит по всему периметру, прежде чем остановится. Он шарит рукой в кармане куртки, пытаясь отыскать своей телефон, но затем, так вовремя, вспоминает, что он давно разрядился. Марк грязно ругается себе под нос по-немецки и вздрагивает, когда за спиной раздается чужой смех. — А я и не знал, что ты так умеешь. Марк тут же оборачивается, встречая веселый взгляд знакомых голубых глаз. — Ты издеваешься, да? — сквозь зубы шипит, чувствуя, как прежняя усталость сменяется злостью. И чужое веселье только сильнее его выводит из себя, потому что ему-то как раз совершенно не смешно. Зато Ману, кажется, очень даже. — Даже не думал, — он пожимает плечами, — Просто шел к своей машине, а тут ты стоишь. — Можешь идти дальше, я не буду тебе мешать. Он разворачивается, чтобы уйти, но Нойер хватает его за руку. — Не будь дураком, Марк, — его голос звучит устало, — Ты же не знаешь город. — Тебе же все равно. Не притворяйся, что нет. — Нет, Марк, — он грустно усмехается и качает головой, — Мне не все равно. И прежде чем Марк успевает что-то ответить, прижимает его к себе. — Отпусти, — Тер Штеген пытается его оттолкнуть, но безуспешно. — Как только ты согласишься поговорить со мной. — Мудак. — Какой есть. Сильные руки легко удерживают его на месте, пока Марк вновь пытается вырваться. Но что еще хуже — он понимает, что готов прямо сейчас разреветься. От обжигающей горло обиды, от злости, рвущей душу на клочья, от отчаянья, отдающего неприятной горечью. Марк изо всех сил пытается сдерживать рвущиеся наружу слезы, потому что не хочется унижаться перед Нойером еще больше, но в итоге все построенные редуты взрываются, разлетаясь осколками, и горячие капли стекают по его щекам. Он ненавидит себя за это, но еще больше ненавидит Ману, потому что он доломал то, что не было сломано ранее. Чужая ладонь в мягкой перчатке осторожно касается его щеки, приподнимая подбородок. — Позволь мне помочь тебе, пожалуйста. Взгляд у Нойера — слишком понимающий, слишком сочувственный. Ману словно читает его насквозь, и это бесит. Потому что все опять сводится к тому, что Нойер, как всегда, идеально-правильный, блядский чертов пример для подражания, а он сам — ебанутый на всю голову сломанный, разбитый и жалкий. Марк снова терпит очередное унижение перед ним и снова ненавидит эту жизнь, в очередной раз решившую посмеяться над ним. Что ж, наверное, он заслужил. Правда, легче от этого совсем не становится. И Ману тоже ничего не упрощает. — Марк, — он тихо зовет его по имени, и на этот раз его голос звучит особенно мягко, — Ты до сих пор этого не понял, но я тебе не враг. Я знаю, что у нас всегда были непростые отношения, но я хочу, чтобы ты знал, что я никогда не хотел, чтобы все сложилось так. Теплые пальцы вновь осторожно касаются лица, аккуратно собирая соленые капли. — Ты имеешь полное право ненавидеть меня, но, блять, ты не представляешь, насколько сильно я хочу все исправить. Тер Штеген молчит, потому что он действительно не знает, что должен ответить. Кажется, они все-таки зашли в тупик, из которого им уже не выбраться прежними. И все то, что их связывало все эти годы, тоже больше не имело никакого значения. Воспоминания, на мгновение вспыхнувшие в голове, также быстро погасли. — Мне жаль, правда. И в груди болезненно ноет, когда Марк шепотом ему отвечает. — Мне тоже. А потом происходит самая странная вещь в его жизни — Ману наклоняется и целует его. Так отчаянно, жадно и нетерпеливо, что внутри словно взрывается ядерная бомба. И весь мир летит к чертовой матери, пока Марк нетерпеливо целует его в ответ.