Во мраке тихой ночи.

Замертво падшая тишина. Время ещё не позднее, но на улице уже темно и прохладно, как и в комнате. Мрак, в одночасье окутавший её, сгущался, словно питаясь темнотой за окном. Лишь луна была едва ли различима сквозь непроглядный серый ночной туман. Звёзды скрылись, так и не подарив ни единой душе своего кроткого и чистого невинного сияния. Спокойствие. Но оно ли? Нет, совсем нет. — Осаму?.. Трепетно и сокрушённо больно выстраиваемая тишь обрушилась. Мягкий и спокойный, точно наполненный лишь искренними побуждениями и беспокойством голос обрушил её прямо на встревоженного шатена, что так старался сейчас слиться с тенью себя и своей печали. Всё тщетно. Страшно. Во тьме не заметно, как сильно дрожат руки шатена. Как сильно сжаты губы в попытке сдержать крик. Лицо обжигают слёзы, приторно-солёные, словно те не вода вовсе. Страх сковал его, но боль не отступила ни на миг, продолжая ужасающе сильно пульсировать в голове и руках. Новые, глубокие шрамы перекрывали десятки старых, заживающих так долго, но на удивление быстро по сравнению со столь же израненным сердцем. Тяжелое дыхание, казалось, норовило остановиться вовсе, захлебнувшись в чёртовом океане слёз боли. Очень вовремя, Достоевский. Ответом стал тяжёлый вздох, которым оказалась тщетная попытка заглушить собственные эмоции, так невовремя вырвавшиеся наружу из-за какой-то мелочи. Всего лишь. Он так много сотворил и о стольком хотел бы рассказать. Он о многом сожалел и так хотел бы этим поделиться. Его душа познала невыносимую боль от ударов по сердцу раскалённым ножом. Сначала от других людей, а потом от самого себя. Всё тщетно. Он не знает времени, но почему-то уверен, что сидит здесь давно. Не сидит даже - скорее уж мучается. Он подошёл, осторожно опустился рядом и приблизился. Плавно, без резких движений, что и так не нравились Осаму, который иррационально и сам был довольно импульсивным, но не со всеми и не всегда. И ведь омут этого дьявола смог так безнадёжно окутать его. Уговорить быть искреннее хотя бы рядом с ним. А у него и не было шансов против. Да и когда у кого-то были шансы на что-то?... Прохладная ладонь накрыла чужую, более тёплую, чуть дрожащую от сдерживаемых слёз и обжигающе горящую изнутри из-за порезов. Не нужно было даже прикасаться к ним, чтобы понять, что они там были, были новыми. Аккуратно притянув к себе в объятия на удивление тихого сейчас шатена, Фёдор мягко поглаживал его по голове, перебирая меж пальцев пряди цвета молочного шоколада. Кто же снова дал повод разразиться этой буре в нём? А ответ был прост – жизнь, негодяйка. Он помнил всё. Помнил, сколько оскорблений, от шуточных и самых безобидных и до серьёзных и ненавистных прилетало ему в лицо или вслед. Помнил, какими осуждающими были по направлению к нему взгляды остальных. Помнил, как ядовито они говорили о нем и какими были их поступки. Для людей он был не тем, кем должен быть, чтобы угодить всем. Помнил, как после этого, стоя перед зеркалом и пытаясь разглядеть свое отражение сквозь пелену слёз повторял себе, какой он на самом деле. Какой он на самом деле ужасный. И, сжимая в руках ненавистное лезвие, проводил по коже. По рукам, предплечьям, шее. Помнил, как слёзы на ранах жгли изнутри и снаружи, но терпел. Терпел всю свою жизнь. Но что же стало на этот раз? На этот раз он оказался рядом. И ничуть не жалел об этом, ведь совсем быстро понял, насколько важно было, чтобы это случилось ранее. Уткнувшись в чужое плечо, шатен почувствовал себя беззащитно и вместе с тем же защищённо. Слёзы продолжали обжигать лицо, а руки тревожно перебирать чужие пальцы в надежде хоть немного успокоиться и почувствовать, что кто-то есть рядом с ним именно сейчас. Зачем тогда думать о прошлом и будущем? Жизнь жестока, она была и будет таковой, но не стоит ставить её во всебытие, склоняясь пред ней и позволяя полностью владеть собою. Прохладные ладони невесомо и очень осторожно касались шатена, удерживая в реальности, не позволяя снова погрузиться в омут тьмы и нескончаемой боли. Его хотелось обнимать, прижимать к себе , не переставая шептать о том, что он рядом. Что он всегда с ним и что он ему нужен. Что он влюблён. Влюблен сильнейше и безнадёжно. Бескорыстно и безвозвратно желая лишь быть с ним здесь и сейчас всю чёртову сложную жизнь. Терпеть всю его печаль и дарить всю свою радость. Любить. Знакомые ему губы аккуратно коснулись перебинтованных запястий, заставляя дыхание замереть и отяжелеть, невольно следить за каждым действием. Взглянув в янтарно-карие глаза парня, Фёдор невольно вздохнул и положил ладонь тому на щёку, словно стараясь прочесть в них причины столь сильной грусти Дазая. Но тот его опередил. — кто я для тебя?... - мягкий шёпот, так сложно давшийся шатену, сжатые едва ли не в кровь губы, волнение на лице. — что-то большее, чем ценность моей жизни. Предательская слеза скатилась по удивленному лицу, разбившись новой волной неприятного ощущения на руке. Притянув к себе такого хрупкого сейчас шатена, Достоевский склонил голову и оставил едва ощутимый поцелуй сначала на щеке, а после на губах того. Он был разбит, он был подавлен, но до последнего не хотел признавать этого перед Фёдором. И сейчас что-то в нем резко обрушилось вместе со всей его проклятой мукой в никуда. В бездну небытия человеческих эмоций. Остались лишь пустота и приятное тепло. Место для искренне сильной любви. Возможно, это должно было случиться куда раньше. Возможно, позже. Но не стоит сейчас гадать об этом, наслаждаясь моментом и понимая, что изменилось бы в противном случае всё. И хоть перемены есть неотъемлемая часть жизни человеческой души, иногда стоит не думать о том, что могло бы измениться, а что - нет. Или что уже изменилось. И пусть даже если то могло вести в пропасть, всё уже завершено. И всё будет точно хорошо. Когда-нибудь - точно.