Feelings

      Порой сдерживать чувства становится слишком губительно. Они абсолютно полностью поглощают человека, заставляя его гореть в них, корчится от боли, когда что-то очень сильно бьёт по сердцу, отскакивая невыносимой тяжестью в груди. Человек, не желая подчиняться, сопротивляется, но чувства давят, в угол загоняют, упрекая за то, что их пытались скрыть. От них человек задыхается, становится безвольной куклой в цепких лапах чувств, их заложником обращается, не в силах уже оставить.       Марк именно таким и стал, скрывая то, что на сердце лежит. Странно, но именно любовь, которая во множестве книг воспевается до небес и возвышается до невероятной степени, для Марка оказалась разрушительна. Настолько, что ему проще задохнуться, чем продолжать жизнь, наблюдая за тем, кто в нём не замечает ничего. За тем, кто не видит самого очевидного.       Марк знал, что совершал ошибку, позволяя себе привязываться. Ошибался, давая себе надежду на нечто тёплое и светлое, а на самом деле себя в бездну, тёмную и холодную, загонял. Он кожу ожогами покрывал, разрешая к себе прикасаться, и всё время терпел, когда на бледном теле шрамы образовывались, говоря о том, что нет смысла в надеждах. Но Марк предпочитал всегда молчать и ждать счастья.       Как печально, что счастье никогда не приходило. Оно, кажется, его стороной всегда обходило, смеялось прямо в лицо и средний палец показывало, как будто намекая на то, что никогда и вовсе не придёт. Марк всегда с лёгкой улыбкой следил за тем, как счастье своими нежными руками сталкивало тех, кого считало нужным. Его самого оно в спину толкало, желая об стену размазать, чтобы больше не видеть этой рожи, что глаза мозолит своей улыбкой, глупой и с надеждой.       Марк знал, что никогда этот человек не ответит на его чувства. Всегда знал. Но каждый раз, задыхаясь от обиды и слёз, у бога просил милосердия. Просил помиловать и хотя бы раз дать то, чего он так сильно хотел. Но даже бог его не желал слушать, устало глаза закатывая, и уши большими шероховатыми ладонями закрывал. И Марк, вытирая слёзы рукавом, вновь поднимался, продолжая ярко светить, словно ничего и не было.       Ему хотелось сиять только лишь для него одного. Чтобы только его руки касались всех тех шрамов, что на теле остались. Только его губы касались собственных, искусанных в кровь, больше похожих на поле битвы. И Марк всегда был готов только его в свою душу запустить, обнажить то, что внутри него кровоточит, горит, задыхается и просит о милости божьей, никак не в силах допроситься. Но Марк также прекрасно знал, что этому нет места.       Как и ему самому не было места в жизни Донхёка.       Его чувства, яркие и невероятно волшебные, никогда бы не нашли отклика в чувствах Донхёка, потому что тот никогда их не разделял. Он никогда толком их и не видел, потому что Марк из раза в раз запрещал себе говорить о них. Глубоко в себе прятал, могилы с огромными памятниками выстраивал, стены прочные создавал, чтобы никогда не разрешить чувствам выйти.       Марк всем сердцем любил. По-настоящему, с трепетом и заботой. Он всего себя отдавал и, кажется, что в ответ получал то же самое. Но было ли ему достаточно? Было ли ему достаточно ожогов, шрамов и криков внутри себя? Хватало ли ему слёз, пролитых в очередном приступе ревности, за который он всё время себя корил, душу избивая в прах? Да.       Было ли достаточно ему тепла, такого нужного, необходимого, чтобы шрамы залечить на сердце, замком новым с башнями неописуемыми из пепла душу выстроить и самого себя, в угол загнанного, воскресить? Нет.       Марк любил тепло. Любил яркое солнце посреди голубого чистого неба. Обожал тёплый ветер, обдувающий лицо. Он любил объятия в тепле костра, разведённого в саду, когда рядом были родные. И всегда дорожил его объятиями, потому что только в них он ощущал настоящее тепло, которое исцеляло и раны затягивало.       Донхёк был его другом, настоящей опорой, без которой ноги тряслись и подгибались, а он сам об камни, которые счастье вместе с богом подкидывали, спотыкался. Донхёк был для Марка абсолютно всем.       Это глупо, безрассудно, и Марк это знал. Знал лучше, чем всё остальное в своей жизни. Но это не мешало ему закрыть глаза и поддаться чувствам, что с головой накрывали, в объятиях стискивали. Чувства приняли его как дорогого гостя, а после пинком выгнали, стоило только Марку сдержать себя. Они растоптали, задушили и превратили в нично, решив управлять. И Марк, измученный ими, сдался, потому что сил бороться не осталось.       Марк постепенно тонул, а Донхёк, думая, что его друг просто устал, только лишь добивал, новые шрамы оставляя. Может быть, он любил, ведь любовь у каждого человека своя. Но Марк не был тем, кто желал забираться в чужое сердце, рыскать в нём и искать для себя место. Он просто отставался рядом, пока остальные в душу к Донхёку забирались, крали прикосновения, поцелуи, улыбки и ласковые слова, которые никогда Марку не могли принадлежать.       И Марк никогда не притендовал на них.       Он просто продолжал жить, пока его душа медленно раскалывалась. Марк старался оставаться рядом всегда, пока его сердце вмиг не остановилось, прекратив свой бег.       Марк всё ещё рядом. На мягком облаке сидит, ноги свесив, и с ласковой улыбкой следит за тем, как Донхёк несёт цветы тому, кого любит всем сердцем. Любит точно так же, как любил когда-то Марк.