Заговорённый

      Запах мокрого асфальта вперемешку с привкусом железа на губах. Не сразу доходит, что это кровь. Хорошо, если только губы разбиты. Но не похоже: кровь булькает в горле, значит, внутри тоже не всё в порядке. С трудом открываю глаза, но ничего кроме графитной пустоты нет перед ними.       Кажется, вдалеке проносится транспорт. Выходит, эти ублюдки выбросили меня на поверхности земли, в стороне от шоссе? Странно. Очень странно. Тело обычно прячут подальше. И поглубже. Тело. Почему я говорю о себе так, будто я уже мертв? И всё же, что-то заставило их бросить начатое дело на полпути. Или кто-то. Кто или что их спугнуло? Ну, не перерыв же они решили устроить, присев где-нибудь с зажатой между гнилых зубов сигаретой?       Пробую проморгаться, хотя любое шевеление веками причиняет боль. Но нет. Ничего кроме грязно-серой пленки. Если я всё-таки выживу, пусть это будет временно. Перспектива слепоты — это все равно, что смертный приговор с отсроченным исполнением.       Тьма.       Но нет. Не та непроницаемая тьма, что обрушивает на тебя чувство невыносимой безысходности, а та роковая тьма, которая всё ещё даёт тебе возможность замечать очертания движущихся перед тобой теней.       За счёт звуков издали тишину вокруг вряд ли можно назвать мёртвой. Скорее, всё больше и больше настораживающей.       Пугающей.       Наверное, для человека, который всегда считал себя обладателем несгибаемой силы духа, я не слишком-то яростно сопротивлялся. — Тебе известна скорость полёта пули? Долю секунды промедлишь — и ты покойник. — Хах! Да что с меня станется? Я же заговорённый.       Заговорённый. Как легко было тогда отшутиться, гордо вскинув на тебя подбородок. На тебя. Внезапно появившегося на тренировке.       Как бы там ни было, сейчас уже поздно анализировать. Шансы выбраться живым у меня ноль целых ноль десятых.       Сукины вы дети!.. Грязные ублюдские подонки!.. Будьте вы прокляты!..       С губ срывается хриплое ругательство, дыхание даётся через раз, а участившийся пульс сильнее обжигает и без того пересохшее горло. Знаю, что это лишь разъедает меня изнутри подобно сильному яду, но всё продолжаю и продолжаю извергать проклятия.       Конечная.       Слёзы льются без стыда и совести. Мои растоптанные сила воли и желание бороться до последнего, цепляясь за эту жизнь, раздуты ветром, словно пепел.       Я и себя ругаю, опять до крови закусив верхнюю губу. Знаю, что это конец.       Но… Чёрт! Такая нелепая и несправедливая смерть! Ведь можно же было закончить свою жизнь и по-другому… Или хотя бы не здесь и не сейчас. И уж точно не в двадцать три года.       Звук, подобный тому, как будто что-то тащат по низкой траве.       Решили закопать в каком-нибудь брезентовом мешке? — Подонки!..       Не уверен, что мой кровавый хрип был достаточно внятным.       Тише.       Галлюцинации в агонии или какая другая причина, но мой слух всё ещё способен различать голоса. И этот — на несколько градусов теплее того лая и тех рыков, что издавали мои мучители. А ещё в нём так знакомо проскальзывает снисхождение. Или даже… жалость? — Мм… П-пить… Дайте глоток воды… А там уж кончайте меня. — Да замолчи ты уже! И так еле дышишь.       Под спиной оказывается что-то напоминающее носилки, затем меня поднимают и медленно начинают движение.       Отключаюсь. И долгое время не осознаю, жив ли. Пока не чувствую, что лежу на чем-то мягком, и в ответ на моё слабое «где я» — слышу: — Там, где и должен быть.       Значит, не показалось?       Не решаюсь открыть глаза. А вдруг перед ними всё тот же жуткий мрак? — Какого черта я снова здесь… Ты же сам… сам дал мне уйти… сам обещал, что не станешь преследовать!..       Ответа я не получаю. Но в какой-то момент начинает грезиться, что тела моего касается что-то мягкое и теплое, словно я вновь оказался в детстве, а рядом — моя несчастная мать, которая пестует своё дитя. Наверное, от раны начался жар, вот и моя наглухо забитая мыслями голова заполнилась мутной вереницей картинок из детства. Всё-таки попытавшись открыть глаза, с новым витком безысходности осознаю, что ничего не вижу. — Почему меня не прикончили… они так старались. Или… твоя работа? Снова решил указать цепному псу, что его место в будке или у хозяйской ноги?       И снова не получаю ответа. Во всяком случае, вербального. Меня укрывают тонким покрывалом, а затем уходят.       Если это мой вечный плен… То какой-то странный у меня статус узника.

***

— Зачем ты снова делаешь это сам?       Ни слова в ответ. Только руки… чёрт! Твои руки. Они бережно касаются всё ещё разбитого болью и усталостью тела. — Кинн. Я же знаю, что это ты. Язык проглотил?       Вздох. Лёгкий смешок, больше похожий на самодовольное фырканье. — Конечно. Ты же знаешь, как мне нравится заботиться о твоих ранах. — Мм… Да. Поиздевайся. — Отнюдь. — Мои глаза. Повязка. Что? Безглазой игрушки у тебя ещё не было? Ах, да. Ты же знатный любитель экзотики.       Край раны жжёт. Хах. Господин «сама невозмутимость» злится. — Все в порядке с твоими глазами, Порш. Врач сказал — максимум неделя — и будешь видеть. В конце концов, не зря же этот феникс горит на твоём плече. — Да мне похуй. Здесь я не останусь. Хватит с меня этого сидения на коротком поводке… Так что? Не ответишь? Ты мне этот урок преподал? — Нет. Им нужен был я. Но меня они не сумели достать. Поэтому, — здесь Кинн выдерживает паузу, — поэтому решили забрать у меня самое ценное.       Я не знаю, почему твои слова бьют сильнее ударов тех грязных кулаков. Быть может, потому что я слышу в них больше, чем есть на самом деле? — Разве… Разве самое ценное — это не сама жизнь? — Это так. Но только в том случае, если она наполнена смыслом. И есть ради кого бороться за неё.       Сука!.. Как я жалею, что не могу видеть сейчас твоих глаз. Твой голос, твоя снисходительная улыбка отлично маскируют то, что у тебя на сердце. Но только не твои глаза.       Я не успеваю зарегистрировать в голове этот момент, но твои пальцы принимаются нежно перебирать мне волосы у самого края лба. Затем слышу: — Поправляйся… заговорённый. Ты мне нужен. — Намечается крупная сделка? Ну да. Только вот быть твоим телохранителем мне ещё долго не суждено, — уже с привычной наглостью — хуже точно не будет — фамильярно развязываю язык, — извиняй.       Усмехаешься. — Вижу, идёшь на поправку. Это хорошо.       Через минуту остаюсь один. А через месяц вытаскиваю тебя из очередной передряги. — Вот ты и снова в строю, Порш, — дышишь так близко и так обжигающе горячо. — Конечно, — закуриваю прямо при тебе и чуть ли не пускаю дым в лицо, — ведь я же твой телохранитель. — И то правда, — поправляешь мне галстук, щёлкая указательным по подбородку, — мой. Телохранитель.