Счастливые

      Все началось с того, что Се Ляня приняли за ребенка. Точнее с того, что кассирша в замызганном продуктовом, который когда-то обнаружил Ци Жун, недовольно нахмурились. Три секунды они глядели друг на друга: выцветшая, располневшая женщина в подобии спецодежды и похожий на телезвезду парнишка в чистеньком свитере.       — Детка, — вздохнула продавщица, скептически вскинув бровь. — а твоя мама знает, чем ты балуешься? Тебе шестнадцать-то есть?       Се Лянь хлопнул длинными ресницами, удивлённо поглядел на красную банку энергетика, зависающую с хлебом и макаронами. И только тут его брови понимающе, иронически поднялись.       — Одиннадцать лет как, — буркнул он и полез в аккуратно-серый рюкзак за деньгами.       — Документ! — почти торжествующе потребовала продавщица.       Се Лянь только плечами пожал. Паспорт так паспорт. Ноль проблем, немного обидно. А так ничего. Бывало и хуже.       Хуа Чэн ждал его на улице, под снегопадом. Сверкал ослепительной красотой и сочетанием красного с красным, а заодно уж курил, аристократически пуская дым под своды зонта. В этом спальном районе, возле дешманского магазинчика, он в темно-алом пальто от Versace, курящий тонкие сигареты и поигрывающий ключами элитной машины, выглядел поистине чужеродно.       Се Лянь испытал сложную гамму чувств, взметнувшуюся от неловкости и до радости встречи. Он хихикнул, прикрыв рот ладонью.       — Зачем ты тут? — улыбнулся он, разрешая Хуа Чэну заслонить себя от снега красным зонтом и осторожно клюнуть губами в щеку. От того несло сигаретным дымом и хорошим парфюмом.       — Пошел снег, — просто сказал Хуа Чэн, будто бы это все объясняло. — А Сань Лан не захотел, чтобы гэгэ мерз. Снег куда красивее, если смотреть на него из окна теплой машины... Гэгэ это неприятно?       Се Лянь почесал затылок.       — Да нет, вообще-то приятно. Но неожиданно... Я рад тебя видеть, Сань Лан. Спасибо.       Хуа Чэн усмехнулся и взял у него пакет с покупками.       — Опять покупаешь ему всякую гадость? — криво усмехнулся он, скептически разглядывая яркие упаковки с полуфабрикатами и лапшой.       Се Лянь устало вздохнул.       — Он другое не ест.       Хуа Чэн на то прыснул и приобнял Се Ляня за плечи.       — Мой гэгэ слишком мягок с этим паршивцем, — произнес он наконец и склонился, касаясь холодными губами мягких волос у чужого виска. — Не хочет жрать — пусть не жрет, ну его нахрен. Тоже мне, ребенок-котенок… Гэгэ не думал погнать его в шею работать?       Се Лянь неопределенно передёрнул плечами.       — А куда он пойдет? — тихо спросил он, нежно переплетая свои пальцы с красивыми пальцами Хуа Чэна. — С девятью классами и одним незаконченным?       «Он» и «паршивец» — являл собой одно существо, и спасибо на этом. Одно... зато легендарное. Звали эту самую личность Ци Жуном, и вот серьезно, последние лет пять, а то и все восемь, Се Лянь его искренне ненавидел. Ци Жун свалился ему на голову ровно за год до собственного совершеннолетия, да так и остался сидеть: вечно укуренный и бухой лоботряс, лицо в синяках, в свои прекрасные двадцать — ничего и близко похожего на сознательность. Се Лянь его жалел и ненавидел с переменным успехом, и от месяца к месяцу промежутки все более сокращались. Его жизнь вообще долгое время была существованием с примесью легкой хандры, в которой первым за много лет счастливым событием стало появление Хуа Чэна. Он…       — На стройку, — сказал как отрезал вышеупомянутый Хуа Чэн, ленивым движением аристократически-тонкой руки заводя машину. — Или ещё куда... Одно твое слово, и я за ухо оттащу его работать на благо общества. И собственного желудка.       Се Лянь устало улыбнулся в ответ.       — Если мне вдруг понадобится, — просто сказал он. — я и сам с этим справлюсь.       Хуа Чэн плавно вырулил на дорогу, не спуская с губ снисходительной полуулыбки.       — Короче говоря, этот говна кусок не слезет с твоей шеи никогда. Если, конечно, в наших отношениях ничего не изменится.       Се Лянь оторвался от вдохновенного созерцания утлых пейзажиков за окном и вскинул в непонимании брови. Хуа Чэн лукаво хихикнул.       — Взгрею твоего младшего братца на правах старшего родича, — самодовольно пояснил он. — И отправлю работать, чтобы пыль по диванам не собирал.       — Во-первых, брат он мне с натяжкой, так, чуточку сумасшедший кузен, — на автомате поправил Се Лянь. — А во-вторых… Эй! Не смей даже думать об этом!       Хуа Чэн весь трясся от беззвучно смеха, однако машина по-прежнему плавно и ровно скользила по неровной дороге.       — Мне больно видеть гэгэ, который вкалывает день и ночь в вонючих редакциях, — искренне произнес он. — Я могу себе вообразить сколько времени ты там просираешь, сколько ночей убиваешь, как часто к тебе придираются, что выкидывают твои начальники…       Се Лянь слегка смущённо улыбнулся.       — Сань Лану не стоит сгущать краски, — слабо запротестовал он. — Все не так плохо… Да и мне нравится эта работа!       — Ты бы мог работать в месте, которое хоть немного соответствует тебе, а не хоронить себя в… этом.       Се Лянь со вздохом поглядел на Сань Лана, чьи сведенные на переносице брови, пасмурное выражение лица и воинственно блестящий единственный глаз явно сулили беду.       — Мы с тобой уже говорили об этом, — осторожно начал он, поглаживая напряжённое плечо этого невозможного человека напротив. — Помнишь? Мне это не нужно, я не хочу что-то менять. У меня все хорошо, слышишь? А с тех пор, как у меня появился ты, все вообще замечательно.       — Я просто хочу кое-что сделать для гэгэ...— вздохнул Хуа Чэн, уже осознавая свое близкое поражение.       Но Се Ляня, не смотря на внешнюю мягкость, было попросту не переспорить.       — Тебе не кажется, что ты и так сделал для меня очень много? — мягко спросил он, продолжая наглаживать чужое плечо.       Хуа Чэн отрицательно мотнул головой.       Се Лянь печально вздохнул, где-то в душе понимая, что спорить с Хуа Чэном они будут примерно до бесконечности.       — Я хочу, чтобы гэгэ был счастлив, — наконец сказал Хуа Чэн, ударив ребром ладони по рулю. — И чтобы он начал высыпаться… С дороги сойди, идиот!       Се Лянь невольно вздрогнул и укоризненно взглянул сначала на Хуа Чэна, а потом на торопливо перебегающего дорогу мальчишку. Убедить Хуа Чэна перестать рявкать на каждый раздражитель оказалось практически невозможным.       — У меня все в порядке, —наконец произнес он, желая прекратить спор. — но благодарю за заботу.       Хуа Чэн неуверенно улыбнулся. Их руки вновь ласково переплелись, а машина неспешно поползла по улице, засыпаемая хлопьями пушистого снега.       — Позвони ему, — сказал Хуа Чэн, спустя пару минут. — Пусть оторвёт жопу от дивана и примет паек. С доставкой до сортира ему жирно будет. А нам с тобой ещё и накладно.       — Тебе так не хочется блуждать по району?       — Вот именно.       Что ж, Се Лянь не мог его за это винить. В глубине спальных кварталов, где всегда было душно, местами воняло, а озлобленные еще-не-отбросы из числа мирного населения гнездились друг у друга на головах, действительно было тошно. Се Ляню пришлось жить здесь порядка около шести или семи лет, Ци Жуна и вовсе ничего не напрягало. Он захватил чужую квартирку при первой возможности, а потом только ныл и ругался, что "царственному братцу" до него совершенно нет дела. Правда, при Хуа Чэне эту пластинку больше не заводил — хватило одной тяжёлой, но на редкость действенной оплеухи. Боялся. От Ци Жуна и воспитательных оплеух мысль плавно сместилась в сторону прошлого. Се Лянь старался все меньше оглядываться назад, и все больше вперёд, к тому же, объективно жаловаться на что-то он просто не мог. В старой жизни у него была семья, комфорт и святая уверенность, что все это само собой и до конца его жизни. А в новой — суровый, жизненный опыт, проблемный Ци Жун и куча работы. А ещё был Хуа Чэн.       С ним они были знакомы очень и очень давно. Как выяснилось, ещё со школы. Но тогда Се Лянь был очаровательным старшеклассником, а Хуа Чэн сверкал синяками и неоднократно перештопанным шмотьем десятилетней давности из секонд-хэндов. Это случилось задолго до того, как судьбе стало угодно пошутить и перевернуть с ног на голову. Понятное дело, что Се Лянь, по доброте душевной защищая от чужих кулаков тощего подростка-задохлика, не мог знать чем все это закончится. Хуа Чэн был ему другом, кем-то вроде младшего брата, которого он защищал, кормил со своих денег и поддерживал во всех начинаниях. Се Ляню было семнадцать.       Потом катком по асфальту прокатилось воняющее керосином десятилетие, и глупо было бы думать, что судьба пощадила хоть что-то. Обновленный Се Лянь, бодро ползущий к тридцатнику, пережил гибель родителей, моральное падение брата, отвратительнейшие отношения и собственные нервы, которые пришлось долго и нудно лечить. И вот на пике разочарований, когда пыль отстойной редакции въелась под кожу, а надежды хоть как-то изменить свою жизнь обратились в серебристую пыль, возник он, Хуа Чэн, завидно похорошевший, блистающий серебром и извечно окутанный складками чего-то пунцово-алого. И как оказалось, давно и нежно влюбленный.       Так сказать — совершенно классическая сказка с хорошим концом, к которой Се Лянь оказался фактически не готов. А потому, он всё ещё продолжал скромно существовать в узком мирке из душной квартиры и утомительной работы, страдать от выходок беспутного братца и временами позволять себе что-то вкусненькое в качестве мелкой награды. Продолжал... Какое-то время. Хуа Чэна попросту не устроил такой вариант, и хотя своего гэгэ он любил до безумия, счастья ему желал не меньше. С другим упрямцем он разделался бы за пару часов, но с Се Лянем на предмет комфорта и отношений они бодались несколько месяцев... А нет, больше, около полугода. В результате этой борьбы Ци Жун получил конуру в спальном районе, где разлагался в свое удовольствие без раздражающих нотаций строгого братца, Хуа Чэн жил под одной крышей с Се Лянем, а сам Се Лянь ходил на ненавистную работу и убеждал себя, что не стал зависим от богатого ухажёра. Короче, все были довольны.       Се Лянь дозвонился до паршивца Ци Жуна с третьей, а может, и с пятой попытки. Разговор не заладился — противный братец был явно нетрезв и склонен к громогласному посыланию в несусветную даль все живое и — в его картине мира — нудно-навязчивое.       Старший братец в этом списке был первым.       — А ну-ка, дай сюда, — произнес Хуа Чэн, честно старавшийся до этой минуты делать вид, что не слышит приглушенного потока ругательств, изрыгаемых Ци Жуном в трубку. — я ему объясню по чем фунт лиха. Дай сюда, гэгэ.       Се Лянь со вздохом потёр точку между бровей.       — Не дам, — тихо сказал он наконец. — мне его жалко. Ты его опять под плинтус загонишь.       — Нашел кого жалеть, — скривил губы Хуа Чэн, но продолжать спор не стал.       Вместо этого он протянул одну руку к Се Ляню и с мягкой улыбкой сжал его ладонь в своей.       За пределами крошечного мирка машины, в котором пахло вишней и дорогими сигаретами,начинало темнеть. Снег повалил крупными хлопьями, налипая на лобовое стекло и изрядно мешая движению. Красивая, зимняя сказка, залитая холодным светом уличных фонарей, медленно вступала в свои права, пока ещё ни кем не замеченная, и лишь краем заглянувшая в душу к Се Ляню.       — Красиво, — тихо сказал тот, глядя в окно на пролетающие мимо улицы в тонком облачении из хрусткого снега.       Хуа Чэн невпопад пробормотал что-то.       Они свернули на широкую улицу и какое-то время ехали в тишине. Снег валил густо и тяжело, будто собирался замести целый мир. Неоновые вывески тускло блестели тут и там, разрезая лиловые, метельные сумерки.       — Мой гэгэ хочет кофе? — вдруг спросил Хуа Чэн, ласково улыбнувшись.       Се Лянь перевел на него лучистый взгляд ласковых глаз.       — Если тебе не трудно.       Хуа Чэн обернулся к нему, и не убирая руки с руля, осторожно, с бесконечной, щемящей любовью прикоснулся обветренными губами к приоткрывшимся губам Се Ляня.