Жемчужина

***

Утро началось не с кофе, а с тяжелого осознания двойственности бытия. Ольга стояла перед зеркалом в прихожей, застегивая пуговицы на рубашке. В отражении на неё смотрела Ольга Кирилловна — строгая заведующая, врач, женщина, которая спасает жизни. Но где-то в глубине глаз, там, где зрачок расширяется от страха перед неизвестностью, пряталась «Жемчужина» — наследница империи, где жизни не спасают, а решают их судьбу. Слова, сказанные отцом, эхом отдавались в голове. Я согласен с любым твоим решением. Это был обман. Самая сладкая и жестокая ловушка любящего родителя. Отказ — это предательство крови. Согласиться — значит предать себя. — Так, Арефьева, соберись, — скомандовала она себе, поправляя идеально уложенные волосы. — Сначала пятиминутка, потом мир спасать. А империя подождет.

***

На подстанции царила привычная суета. Кто-то доедал бутерброд, кто-то дописывал карту вызова. Рыков стоял у автомата с кофе и гипнотизировал стаканчик, словно тот мог предсказать будущее. Вид у него был помятый и подозрительно задумчивый, даже слегка насупленный. Оля прошла мимо, стараясь не выдать, как сильно забилось сердце при виде его сутулой спины. Ей хотелось подойти, уткнуться носом в плечо, но статус и стены требовали субординации. — Рыков, ты там дырку прожжешь взглядом. Кофе вкуснее не станет, — бросила она на ходу, стараясь, чтобы голос звучал по-деловому, и скрылась за дверью кабинета. Когда пятиминутка закончилась и народ разбежался по машинам, в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошел Паша. Он аккуратно прикрыл дверь и прислонился к ней спиной, скрестив руки на груди. — Можно вопрос не по протоколу, товарищ начальник? — в его голосе сквозила та самая нотка ревности, которую он тщетно пытался замаскировать под свой фирменный сарказм. Оля отложила ручку, с интересом наблюдая за ним. Это было даже забавно. Рыков, который всегда кичился своей независимостью, сейчас выглядел как мальчишка, у которого отбирают любимую игрушку. — Валяй, Пал Дмитрич. Только быстро, у меня отчеты в министерство горят. — Вчера... — он запнулся, подбирая слова, видимо, формулируя так, чтобы не звучать жалко. — Я видел, как к тебе заходил один... импозантный мужчина. В возрасте. На «Мерседесе». Выглядел, скажем так, не как пациент по ОМС. Оля едва сдержала улыбку, прикусив губу. Так вот что его гложет. Он видел отца, но понятия не имеет, кто это. — И? — она специально тянула паузу, наслаждаясь моментом и изучая реакцию Паши. — И вы обнимались, — выпалил Рыков, отлипая от двери и делая решительный шаг к столу. — Ольга Кирилловна, я, конечно, не претендую на звание единственного самца в прайде, но хотелось бы понимать расстановку сил. Это кто? Спонсор подстанции? Или... твой личный спонсор? В кабинете повисла тишина. Оля смотрела на Пашу и видела в нем не просто подчиненного или любовника, а мужчину, который боится её потерять, но боится в этом признаться даже себе. Его напускная бравада трещала по швам. — Рыков, ты идиот? — мягко, почти с нежностью спросила она. — Возможно. Диагноз не окончательный, но симптомы налицо, — буркнул он, отводя взгляд в сторону окна. — Просто скажи, мне морду ему бить или само отвалится? А то дед крепкий на вид, вдруг боксер в прошлом. Оля рассмеялась. Искренне, звонко, запрокидывая голову. Напряжение последних суток, тяжесть разговора с отцом — всё начало отступать перед этой нелепой ситуацией. — Паша, если ты набьешь ему морду, я останусь сиротой. Рыков замер, переваривая информацию. Его брови поползли вверх, превращая лицо в маску комического ужаса. — В смысле... сиротой? Это что... — Это мой папа, Рыков. Кирилл Алексеевич. Тот самый, который вчера тебя «чудесным человеком» назвал, пока ты тут права качал. Паша медленно осел на стул для посетителей, словно у него подкосились ноги. — Твой папа... — он с шумом выдохнул и закрыл лицо ладонями. — Господи, я вчера с тестем... тьфу ты, с отцом начальницы разговаривал, как с посетителем районной поликлиники. Он меня не запомнил? Оль, скажи, что у него плохая память. — У него отличная память, Паша. И он уже наводит справки про одного «недоделанного моллюска», который крутится вокруг его дочери. — Моллюска? — Паша убрал руки от лица, в глазах заплясали озорные смешинки, сменяя панику. — Ну спасибо. Хотя, учитывая, что я сейчас абсолютно беззащитен перед тобой... логично. Оля встала и обошла стол. Она подошла к нему вплотную, положив руки на плечи. Паша тут же порывисто обнял её за талию, прижимаясь лицом к животу, сквозь плотную ткань медицинского халата. Ему нужно было это физическое подтверждение, что он не ошибся, что его не гонят. — Он хороший, Паш. Просто... сложный. Как и я, — тихо произнесла она, перебирая его жесткие волосы. — Ты не сложная, — пробурчал он ей куда-то в пуговицу. — Ты просто... многослойная. Как Наполеон. — Торт или полководец? — И то, и другое. Сладкая, но с вечными амбициями захватить мир и построить всех в шеренгу. В этом моменте было столько уюта и простой человеческой теплоты, что Оле захотелось остановить время. Никаких криминальных империй, никаких наследств, никаких тяжелых решений. Просто Паша, пахнущий медикаментами, дешевым кофе и табаком, и этот тихий кабинет, ставший их крепостью. — Паш, — она чуть отстранилась, заглядывая ему в глаза. — А если бы я была... ну, не просто заведующей. А кем-то с очень большими проблемами и очень большими деньгами. Ты бы свалил? Как ты любишь говорить: «Я сваливать умею». Рыков поднял голову, посмотрел ей прямо в глаза. В этот момент в нем не было ни капли шутовства или иронии. Взгляд стал тяжелым, взрослым. — Арефьева, я работаю на скорой. Я каждый день вижу людей в крови, в грязи, в истерике, на дне жизни и на её пике. Меня проблемами не напугаешь. А деньги... — он криво усмехнулся. — За деньги счастье не купишь, но нервы полечить можно. Если ты про то, что твой отец — какая-то шишка, то мне плевать. Хоть Папа Римский. Главное, чтобы он не заставлял меня по воскресеньям на мессу ходить. Оля вздохнула с облегчением. Он не понимал масштаба, не знал про «Империю», но его ответ был именно тем, что ей нужно было услышать. Он выбирал её, а не её статус. — На мессу не заставит. А вот на дачу может. — Дачу переживу. Я копать умею. Могу могилу, могу картошку. — Дурак, — она наклонилась и быстро, но крепко поцеловала его в губы, чувствуя вкус его кофе. — Иди работай, «копатель». У тебя вызов висит, Лиза уже косится на дверь. Паша неохотно встал, все еще удерживая её ладонь в своей. — Вечером? — Вечером. — Только давай без парков аттракционов и экстрима. Просто... пельмени? И тишина. — Звучит как лучший план в моей жизни, Рыков. Когда дверь за ним закрылась, Оля вернулась в кресло. Улыбка все еще блуждала на губах, но взгляд снова стал серьезным. Она достала телефон, посмотрела на контакт «Папа». Она еще не знала, что решит насчет бизнеса. Но она точно знала, что этот «моллюск» становится для неё якорем, который не дает уплыть в холодное море одиночества. И, возможно, именно ради этого якоря стоит рискнуть и остаться просто Ольгой Кирилловной. Просто женщиной, которая любит пельмени и этого несносного, грубого, но такого своего доктора. — Ладно, папа, — прошептала она тишине кабинета. — Поиграем по моим правилам. Телефон на столе звякнул смс-кой. От Рыкова: «Купил сметану. Если отец приедет с внезапной проверкой — скажем, что это гуманитарная помощь для голодающих врачей». Оля тихо рассмеялась, чувствуя, как липкий страх перед будущим отступает. Всё будет хорошо. Или нет. Но скучно с ним точно не будет.