Туфли от Manolo Blahnik

      Она появляется в жизни МакКолла где-то между «не так плохо» и «полное дерьмо» подобно стихийному бедствию: цунами, урагану, землетрясению. Говоря проще, чему-то крайне неожиданному и необратимому.       У неё походка от бедра, магнетический взгляд, нитка белого жемчуга и туфли авторства известного дизайнера, какого – МакКол без понятия. Она чеканит шаг о скучную плитку старшей школы Бэйкон-Хиллс, и у Скотта стук её каблуков синхронизируется с сердцем, когда она проходит мимо, потому что, о господи, иначе и быть не может. Нет, конечно, у него, что в голове, что в сердце – одна Эллисон (херувим, как и Арджет, стреляет метко), однако он запоминает этот дорогой, чужой для Бейкон-Хиллз аромат.       Потом он узнает от Лидии, что её зовут Вероника Лодж.

***

      Она тусуется с Дэнни (оказывается, иметь друга-гея – настоящий тренд), зависает с Лидией и Эллисон с перерывами на чирлидинг и драмкружок. И Лодж знает, что он бывший Эллисон, капитан команды по лакроссу и просто славный малый. Скотт знает, что её отец в тюрьме и скелетов в его шкафу больше, чем обвинений на бумаге, что она из Нью-Йорка и что одна пара туфель в её гардеробе, дороже его нового байка, и последнее, по его мнению, – настоящее преступление. Но лично они не знакомы.       Это получается спонтанно, в коридоре в общей компании.       – Вероника Лодж, – она улыбается, на её губах помада одного из множеств оттенков красного, а, может, это вишнёвый? – Я наслышана о тебе... Скотт МакКолл – Месси местного разлива. Только в лакроссе.       – Рад познакомиться.       И это их первый разговор. Ничего примечательного.

***

      У них мало общих предметов, английский и литература, кажется. У них, вообще, мало общего. И у МакКола мало времени на школьную жизнь со всей её придурковатостью. Да и в сердце Скотта для новой любви места мало. Зато Вероники много везде: в школе, в разговорах, в городе, в воздухе, – и Стайлз как-то шутит в перерывах между этой сверхъестественной смертельной мутью, что, пока они спасают задницы этого города, Вероника Лодж захватывает школу. И он, в сущности, прав.

***

      Он впервые видит Лодж с новой, неожиданной стороны на кроссе. Вокруг вновь творится неведомая мистическая хрень, и парень, его вчерашний клиент, с перерезанной глоткой, – тому доказательство. Все напуганы. И Скотт может только восхититься тем спокойствием и участием, которые проявляет Лодж, обнимая, бьющуюся в истерике девушку Клайва, того самого несчастного клиента, и ничего не выдаёт её волнения, кроме сошедшего с ума сердца.       После всего это дерьма на кроссе он ловит её в коридоре просто, чтобы обронить:       – Это было впечатляюще. В смысле, ты была впечатляющей.       – Это просто человеческая поддержка, – в её голосе нет ни самолюбования, ни фальши. – Разве не так поступают хорошие девочки?       – Да, точно.       Это первый их разговор тет-а-тет. И снова ничего сверхъестественного, кроме Айзека и Эллисон застрявших часом позже в кладовке, стука дорогих каблуков – возможно, это Dior? – секундой позже и такого уместного вопроса, слетевшего с вишневых губ, в неподходящей ситуации:       – Какого черта?       Скотт не знает, как объяснить: у него в арсенале одни междометия.

***

      На следующий день в коридоре Скотт ловит взгляд Лодж долгий, изучающий, цепкий. Со слов Эллисон, пытавшейся ей невнятно объяснить долю чертового безумия, творящегося в этом городе, Вероника списывает все на наркотики. Или на розыгрыш. Иными словами, на то, что легко вписывает в Нью-Йоркские реалии. И всех такой расклад устраивает. Особенно Стайлза: у него непереносимость Лодж, к счастью, в легкой форме. Но отчего-то Скотту не верится, что на этой ноте всё закончится. И он прав.       Вероника пропадает с поля зрения на целых три дня. Он думает дело в этой чертовщине, глазах-фонариках Айзека, которые она – Скотт уверен на все сто – увидела в тот день, и другой жести, но Лидия развеивает это нагромождение теорий инсайдерской информацией (о которой знают все, кроме их компашки): «Личные проблемы. Что-то связано с отцом».       Через три дня она появляется, стуча каблуками быстрее, чем требуется королевской походке, идёт к Скотту – он, Стайлз и Айзек, обсуждают свою небудничную повседневность – и захлопывает шкафчик возле его носа. Громко. До звона в ушах. И шипит сквозь белые зубы:       – Я не понимаю, что за чертов ад творится в этом чокнутом «Мистик Фолс». Но что-то определенно происходит, и я достаточно трезва и вменяема, чтобы услышать правду. От тебя МакКол.       – Почему ты, вообще, думаешь, будто что-то происходит? – Стайлз пытается скормить Лодж её же версию, а Скотт видит: неактуально. – На самом деле, всё как всегда. Это обычный Бэйкон-Хиллз. Маньяки и человеческие жертвоприношения, наркотики и розыгрыши – всё это совершенно нормально. Господи, Лодж, это была просто шутка. Забей.       – Да, глупый розыгрыш, – Айзек поддакивает Стайзлу – Скотт почти давится воздухом от удивления, потому что видит такой дуэт впервые за долгое или всё (?) время, и теперь их двое против одной. – Для цыпы из Нью-Йорка.       Только напора не хватит, потому что – о, Скотт уверен, смотря в эти глаза с тонкой обводкой – Вероника – прирожденная альфа даже без когтей, без силы, без укуса и не даст себя обмануть, усыпить свою бдительность. Не в её стиле, правилах, натуре. И чтобы понять это, не нужно знать её в подробностях, достаточно просто не быть слепым.       – Я знаю, чего ты пытаешься добиться, Стайлз, – в её голосе лёд, и все их аргументы ждёт участь не лучше Титаника, – и знаю в чем твоя проблема Айзек, потому что у меня есть глаза. И без иллюминации. Так что даже если здесь орудует местный Фредди Крюгер, это не объясняет всего увиденного и услышанного мной за последнюю неделю.       И она уходит, незаметно для всего слепого мира касаясь жемчуга на шее. Стайлз говорит о её самомнении, о том, что Лодж на квадратный метр везде и всюду. Айзек соглашается со Стилински. Второй раз за минуту, что раз в десять необычней, чем всё сверхъестественное в этом городе.       До Скотта долетает сквозь шум коридора:       – После пяти в классе музыки.

***

      В классе свет выключен, но он знает по запаху – что-то цветочное, свежее, с цитрусовыми нотками, абсолютно не приторное, – по звуку её дыхания, по силуэту, слившемуся с сумраком, она здесь, смотрит на панораму за окном. Стальные, холодно серые облака нагоняют какую-то тоску, отдающую между ребрами ноющим чувством. МакКол толкает дверь – Лодж оборачивается.       С пару секунд стоит тишина. Хоть ножом режь на ломтики.       – У тебя и правда волчий слух, Скотт, – она смотрит ему в глаза, не отводя взгляда. – И готова поспорить глаза эффектней, чем фары ламборджини в безлунную ночь. Покажешь?       В, казалось бы, просьбе слышится приказ, и он снова думает, что Лодж по натуре – лидер с нью-йорскими амбициями. Но её волю выполняет. Радужка зажигается плавленым золотом. Она лишь довольно улыбается, только, или ему так кажется, какая-то легкая то ли грусть, то ли досада отбрасывает тень на её лицо. Всего на секунду.       – Воу, Джейкоб, полегче, – её голос звучит заигрывающе.       – Откуда ты узнала?       Они выдерживают взгляды друг друга, проверяют дух на крепость, оценивают то, из чего сделаны. И для него Лодж – всё ещё Лодж, не Вероника! – внезапно – девушка-загадка, потаённая дверь без ключей и засовов, железная стойкость, редкий сплав мужественности и женственности. С такой или никогда, или навсегда.       – О, у меня свои источники, – она делает пару шагов навстречу. – И Эллисон обмолвилась ненароком, когда пыталась объяснить, что же всё-таки произошло в кладовке. Догадаться тут несложно, другое дело – поверить. Но ведь здесь не всё так просто? Что-то происходит, Скотт?       – Зачем мне тебе что-то рассказывать? – спрашивает он, а в виду имеет: «почему ты так уверена, что я отвечу?».       Она молчит. Линия губ какого-то из многочисленных оттенков красного – стоит посмотреть уже эту чертову палитру – сжимается на секунду, взгляд её глаз затуманивается, выдавая, что ответ сокрыт чуть глубже, чем рассчитывал Скотт. Становится немного неуютно.       – Я знаю такой типаж как ты, Скотт. Лидер, за которым идут, свет во тьме. Ты не останешься в стороне, когда у кого-то беда или проблема, не бросишь того, кто стоит на грани. Не сможешь. Ты предпочтешь честность лжи, даже если эта ложь во благо, – её голос спадает на тон. – Мой парень… бывший парень был таким. Такой же светлый и яркий, как ты.       Он чувствует по тону, по запаху – чуть больше волнения в воздухе, – по позе здесь скрывается одна из тех историй, которые рассказывают поздним вечером лучшим друзьям или первым встречным, часто под градусом. В его случае – аконитом. Сложная. Личная. С горчинкой. Как, та, что у него с Эллисон. Эта параллель отдается внутри каким-то обычным, человеческим сочувствием, исключая лишние вопросы «почему» и «как». И Скотт выкладывает ей посреди этого темного сумрачного кабинета больше, чем хотел сам, чем мог себе представить Стайлз, чем дал бы ему сказать Айзек. Слишком много. Он рассказывает практически всё.       Она слушает, поджав губы, хмурится. У неё сердцебиение сбивчивое, торопливое на фамилии «Хейл», и Скотту это заранее не нравится, но он не тревожит её демонов, не выдаёт опасений. Лодж резюмирует все впечатления простым: «Это реально какой-то Мистик-Фоллс».       Они выходят из полупустой школы под хмурое, неприветливое небо, которое скоро прольется на землю дождем. Собственно, на душе погодка не лучше – дует восточный ветер. Вероника ежится, и Скотт, не раздумывая, скидывает куртку, набрасывает ей на плечи, предлагает подвезти, уже после вспоминая, что его байк стоит меньше, чем пара её туфель, что обычно шикарное авто забирает её после школы. Однако Лодж соглашается, и Скотт замечает, что вместо привычного платья, на ней джинсы (он готов поспорить – дизайнерские) и тонкая водолазка. Только шикарные туфли да жемчужная нить неизменны в её образе. Он думает, что ей идет расслабленный кэжуал, однако ни деним, ни практичность не ассоциируются у него с Лодж. Она для него синоним роскоши.       Она дает ему старт одной фразой: «Поехали, Скотти». И он срывается с места. Они мчатся наперегонки с погодой. Скотт чувствует, как Вероника – теперь уже Вероника – прижимается к нему, слышит, как заходится её сердце. И улыбается.       Он успевает аккурат к первым каплям, тормозит около крыльца, не зная как сказать и что сделать, но уверен – надо. Она, бросив на прощание: «до встречи, Скотти», – поднимается по ступенькам Пембрука (загадочного, и дорогого, как и Лодж), стучит дорогими туфлями с обсидиановым декором, вдруг Скотта будто шокер Арджента прошибает.       – Вероника!       – Да? – она оборачивается около двери.       – Я давно хотел спросить от какого дизайнера эти туфли?       – Manolo Blahnik, – на ее губах сияет жемчужная улыбка.

***

      Он рассказывает Стайлзу обо всем спустя два дня, натыкаясь на ругательства и что-то в духе «о чувак ты серьезно» и «ты хоть думал, что она может быть причастна ко всему этому», но Скотт прогладывает все эмоции друга, как кислую таблетку, знает – перекипит. Айзека он просвещает вечером того же дня, когда они закусывают волчий голод пиццей, и, к своему удивлению, натыкается ещё на более внушительный поток негатива. Но он знает, что Лейхи тоже перебесится. К счастью, Эллисон и Лидия на его стороне. Но всё это кажется сейчас не к месту.       А дальше Скотту не до Лоджей с их проблемами: дальше бойня со стаей альф, смерть Дерека и Энниса, мотель-убийца. И Вероника чужая для этого триллера. Не в их «стае». Однако она появляется в классическом лиловом платье в дверях школьного автобуса после самоубийственной ночки, предлагая подвезти особо уставших и впечатлительных из их компании, на что Лидия и Эллисон благодарно улыбаются. Стайлз закатывает глаза, Айзек морщится, но все молчат.

***

      Вероника вновь напоминает о себе глубоким осенним вечером. Скотт заканчивает с работой в клинике: перемывает баночки, убирает препараты, проверяет клетки и дальше по накатанной. Руки работают на автомате, голова вся в насущных проблемах: тесте по химии, стае Альф, дараке с его резнёй. Вот-вот должен вернуться Дитон, скрывшийся в ночи минут тридцать назад.       Дверь с тревожным колокольчиком отворяется, пропуская внутрь бодрящую прохладу, и Скотт уже по походке, уверенна и непоколебима, знает припозднившегося клиента. Дело тут совсем не в цветочно-цитрусовом запахе с нотками кофе .       Вероника останавливается возле стойки, перестукивая каблуками, оглядывается, рядом с её ногами вертится, виляя хвостом, большой белый лабрадор-ретривер. Она пытается его урезонить негромкими командами. Безуспешно. И это так не в её стиле. У Скотта в мыслях что-то «о дамочке с собачкой не по размеру» и он, как не старается – да, вообще, ни капельки, – не может сдержать улыбки.       – Кто это тут у нас? – он присаживается, треплет за ухом четвероного гостя. – Не знал, что ты любишь животных.       – Я полна сюрпризов, Скотт, – легкий флирт идет Веронике, как и винтажная накидка. – Это Вегас.       – Он ведь не твой, верно? – Скотт готов поспорить, что она почти не удивлена его догадкой, а он – её реакцией. И когда эмпатия стала его коньком?       – Нет, – её внимательный взгляд полон лукавого озорства. – Как ты понял?       – Волчья интуиция. И он тебя почти не слушается, – отвечает Скотт, с запозданием понимая, что откровенно флиртует, и ему до утробного рыка нравится вся эта ситуация. – Так, что с ним?       – Он стал каким-то пассивным. Сильно дрожит, скулит, особенно ночью. Плохо ест, – её слова пропитаны сознательностью и беспокойством. – А вчера его вырвало на шелковый ковер в гостиной, – по секундной усмешке он понимает, что чек за химчистку её волнует в последнюю очередь.       Первичный осмотр за легкой, почти невесомой беседой, разбавленной отсылками к мировой литературе – спасибо, что он летом читал книжки – даёт ожидаемый результат: отравление. Он подмечает, что Дитона всё нет (как нарочно за баками прячется) и принимается за процедуры один. Разве он не крут? Альфа – и со шприцом альфа.       Но за все этим самолюбованием и химической реакцией с Вероникой Скотт чувствует что-то ещё: пес, этот добрый, мокроносый лабрадор-ретривер, медленно угасает в ожидании чего-то. Или кого-то. В их беседе наступает лаконичная пауза. Он переводит взгляд на Веронику: она сморит сквозь него на иные образы, картинки. Он готов поспорить – воспоминания. Драгоценные. Сокровенные. Безвозвратные.       – Чей он? – Скотт может прочитать ответ на её лице.       – Арчи. Мой бывший.       – Что с ним случилось?       – Несчастный случай, – произносит она, касаясь жемчуга на шее, и Скотт осознает, что за этим жестом скрывается нечто большее, чем привычка. – Так что с нашим пациентом?       – Он будет в порядке, – у Вегаса «улыбка» от уха до уха и виляющий хвост, такому очарованию трудно не поддаться. – И, Вероника, следи за ним. Ему нужно много внимания и заботы: он скучает по нему, – её сжатые губы откликаются знакомым покалыванием в ребрах. – Но это проходит постепенно. Это щемящее чувство в груди…       – Да, Скотт, это проходит, – отвечает она на его невысказанный вопрос. Эмпатия. Вероника уходит, отстукивая свой королевский лейтмотив, в ночь цвета её винтажной исиння-черной накидки. Прохлада приходит на её место. А Скотт смотрит вслед черной тени, которая давно и не тень вовсе, а глубокая ночная тьма, и дышать становится чуточку легче. Словно кто-то ослабляет железный корсет, сдавливающий ребра. Это определенно что-то новенькое. Но что – Скотт без понятия.       – Значит, это Вероника Лодж.       Скотт вздргивает, как ужаленный, оборачиваясь, загадочная улыбка Дитона – на кромке сознание маячит термин «хитрожопая» – соперничает со всеми ухмылками Лидии и Стайлза:       – Похоже, при ней твои волчьи инстинкты притупляются.       – Это другое, – Скотт уверен, в его сердце только Эллисон. На девяносто девать и девять десятых.       – Как скажешь. Но запомни, Скотт, такие девушки так просто не приходят, и, тем более, не уходят. Они не отступят, если сами того не захотят.       Скотт понимает. Но его подобные нюансы не пугают. Его не пугает Вероника Лодж.

***

      Скотт снова и снова убеждается, что Вероника – хороший человек и прекрасный друг. Она навещает Денни в больнице, бросается в самую гущу, чтобы спасти чужого для неё, но важного для него, Скотта, Дитона, поддерживает плюющегося сарказмом Айзека после смерти Бойда и сомневающуюся в отце Эллисон, и при этом находит силы помогать в организации концерта в честь погибших.       Но самое удивительное: у неё такая же ровная осанка и четкая походка, как до всего этого бедлама, и Скотт поражается тому, сколько могут выдержать эти хрупкие на вид девичьи плечи. И Вероника не единственное тому доказательство. Он смотрит на Эллисон, которая входит в зал, проводя уже знакомые параллели.       И дальше снова вихрь событий уносит его от Стайлза, Элллисон, Айзека и Вероники.

***

      Ему, как и всем присутствующим, не нравится идея с временной смертью, и ледяные ванны уверенности отнюдь не добавляют, только ситуация не оставляет выбора их смелости. И в этом безумии, напряженном как перетянутая гитарная струнка, походка Вероники звучит неправильно, степенно. Она – Ледяная Королева – не теряет метр шага и улыбается по-дьявольски загадочно.       Атмосфера в комнате наэлектризована. Скотт смотрит на Айзека с Эллисон и чувства горчат на языке. Но улыбка Лодж ободряет. Хотя Скотт не уверен есть ли между ними что-то достаточно весомое, чтобы поднять его с того света, но мурашки бегут от атланта до копчика. А, может, всё же причина в охлаждающей ванне?       – Что она здесь делает? – звенит голос Стайлза сбоку.       – Это я её позвал, – отвечает Дитон, загадочно сверкая глазами.       А она всё стоит и улыбается в тех же туфлях от Manolo Blahnik, в черном платье под образ черной вдовы, но без извечной, такой привычной нитки жемчуга вокруг шеи. И Скотту хочется спросить, только он понимает: не к месту, потому что у него и так беспокойство выше точки кипения, да и неуместно лично прозвучит его интерес. Почему он так думает – сам без понятия. Но эти мысли разрежают гнетущую тревогу. Она улыбается ему, он – ей, и Айзек громко фыркает на заднем фоне. Как конь.       – Вы? Нет, я ни в коем случае не сомневаюсь в вашей компетентности. Хотя именно это я и делаю. Но это же Лодж. В смысле, та самая Лодж, – Стайлз почти в истерике взывает то ли к Дитону, то ли к нему, лучшему другу, то ли к всеобщему здравомыслию.       – И что? – переспрашивает Скотт, Вероника деликатно молчит с совсем не деликатной ухмылкой.       – Ты знаешь её от силы сколько? Месяц? – продолжает настаивать Стайзл в роли сверчка «Джимини», ему поддакивает фырканьем Айзек-Максимус. – То, что она пришла сюда в этих туфлях от Dior, ещё ничего не значит.       – Это Manolo Blahnik, – поправляет Скотт.       – О, Божечки, – Стайлз ставит другу диагноз: «конченый придурок».       Вероника жемчужно улыбается.