Emeralds

В груди чувство непонятное. Прозрачно-хрустальное, звонкое. Тонкое-тонкое, казалось, чуть прикоснешься к нему — разобьётся. Дрожит, если задеть, отзывается во всем теле, будто напряженные, натянутые до предела струны. Тома ни перед кем не становится на колени, он выше этого, он бы на всех смотрел сверху вниз, оценивающе, как на копошащихся возле его ботинок муравьев. Но когда он поднимает голову, он видит только одного, он чувствует свет, чувствует благодать и восхищение. Эти чувства сильнее любви к матери, чище воды из любого горного родника. Высокое, как полет птицы, где-то далеко в небесах, сдавливает горло и заставляет задыхаться. Надо ли говорить, что в юности парень был настолько грубым и взбалмошным, что разговаривать с ним не представлялось возможным. Цепкий язык знал на что надавить, и как задеть за живое. Однако, Господину Камисато оказалось плевать на поведение юнца, он принял его в семью, помог финансово. Тома был ему безмерно благодарен. Перед Аято Тома готов был опуститься на колени. Облизать ботинки, если прикажут. Но он не прикажет. Слишком добрый. Тома бы стал самым жалким, самым ничтожным, он бы отдал последние крохи и даже собственную жизнь. Парень вершил бы походы в его честь, но Господину Камисато это не нужно. Тома научился рисовать только ради Аято. Ему, по правде говоря, это дело вообще не нравилось: вечно измажется в краске, не поймёт куда вести линию, добавит лишнее. Но хоть как-то освоив это мастерство, вслед за тысячами других, Тома понял, что это даже занимательнее, чем вязание. Вязать, управляющий тоже учился ради Господина Камисато. Связанный его руками шарф Аято носит до сих пор. Хоть тот и знатно потрепался. Это грело душу и однозначно стоило парочке бессонных ночей. Аято тихо вздыхает, разворачивая один из рисунков. Там изображена девушка, вроде Люмин. Про путешественницу он наслышан. Смелая и бойкая девушка, да и Аяка от неё в восторге. Кажется, не только Аяка. Тома сверлил Люмин взглядом, полным восхищения, будто перед ним божество, а не пыльная, потная девчушка. Укол ревности кольнул где-то под ребром, ранее Тома смотрел так лишь на него. — Господину Камисато не нравится? — как-то грустно спрашивает Тома, переворачивая страницу альбома. Аято смеётся через силу. Хотелось показать кому принадлежит этот милый парень. Однако, не хотелось ломать то доверие, сформировавшееся между ними за несколько лет. Тома явно воспринимал его больше как отца, а не как возлюбленного. Но глупая влюбленность требовала нахождения Томы рядом с собой постоянно, возможности коснуться, поцеловать нежно, тягуче. Изумруд переливается в тусклом свете свечей и светится сам — растекается, заполняет радужку и меняет оттенки от темного хаки до светлой весенней зелени. Наверное, цветов они сочетали в себе куда больше, но Аято не задумывался над их названиями — любоваться ими было куда приятнее, чем пытаться облечь в такие лишние слова. — Нарисуешь меня? — осторожно спрашивает Аято. Тома рядом с ним, кажется, замирает и перестаёт дышать. — Прости. Я не хочу напрягать тебя, ты и так устал за сегодня, — поспешно оправдывается Аято, неправильно поняв интонацию молчания Томы Но Тома его уже не слышал, поднимая изумруды на мужчину перед ним. В глазах теплилась глубокая надежда и счастье. Аято поспешно отвёл взгляд, боясь утонуть и не выбраться. — Господин Камисато разрешит мне… — не поверил управляющий. — Ну, я же попросил, — хмыкнул Аято. Камисато позволяет усадить себя на небольшую софу. Откидывается спиной на спинку, сложив руки на груди и гордо выпятив грудь, прикрытую тонким шелковым халатом. — Как мне лучше сесть? — спрашивает он, следя за Томой через прикрытые веки. Тома достаёт из самодельного пенала погрызенные карандаши, которые уже сточились и почти пришли в непригодность. Аято сделал пометочку себе в голове, что нужно подарить ему новый хороший набор. Хотя, мужчина понимал, что одним набором дело не кончится. Будь его воля, то Камисато установил бы целую студию и мастерскую для Томы. Лишь бы ему было удобно. — Садитесь, как вам удобно, — отвечает Тома, укладывая планшет с прикрепленным к нему альбомом себе на колени. Но тут же резко встаёт, чем-то недовольный, и идёт к Аято. Его босые ноги шлепают по холодному полу. Камисато морщится — заболеет же. А Тома, подойдя к мужчине, застывает, отряхивая руки от чего-то невидимого, спрашивает: — Я могу?.. Аято заинтересованно кивает, позволяя уложить себя на софу и распустить волосы. Волосы у Господина Камисато не такие уж и красивые. Они не длинные, не спадают на плечи ручейком, не прикрывают шею. Однако, в хвост мужчина их перетягивал постоянно. Чтобы не мешались. Тома перед ним глубоко вздохнул, отчаянно краснея, но действуя уверенно. Он аккуратно поднимает подбородок Аято, разглядывая его тонкие черты лица. Аято прикрывает глаза, не сдерживает улыбки, щекой трется о нежную ладонь. И нет никакого течения времени, нет ничего, что может побеспокоить их. Он смотрит в любимые глаза, словно сверкающие ярче мириады звезд, хочет поцеловать, хочет шептать, как сильно любит. — Тома? — спрашивает Камисато, потянув на себя парня. Тот, не удержавшись на ногах упал к нему на колени. — Я могу тебя поцеловать? Тома кивает, смотрит тепло-тепло, взглядом, полным любви и уважения. Будь Аято богом, то Тома был бы его самым преданным верующим. Возводил бы храмы, покуривая благовония круглые сутки. Рисовал иконы и сочинял песни. Аято пытается дать шанс уйти — целует сначала щеки и дрожащие уголки губ, потом прижимается, не настаивает, ворует короткий поцелуй, прежде чем снова опуститься на софу. Тома не уходит. Хуже. Он поддаётся порыву и целует сам. Поцелуй из мягкого превращается в долгий и глубокий — язык Аято ласкает язык управляющего; острые зубы смыкаются на его нижней губе, оттягивает, прикусывает, слизывая выступившие капельки крови. Ладонь Аято стягивает с плеча Томы бесполезные одежды, обнажает плечо, скользит вдоль позвоночника. Касается ямки между ягодиц. Замирает. Ловит судорожный вздох. — Тома… Тома… Тома… — беспорядочно шепчет Камисато. — Я люблю тебя. Вдвоём на софе неудобно. Однако сейчас не до удобства. Хотелось большего, однако где-то на периферии сознания Аято мельтешит мысль о том, что следует делать все постепенно. Но остановить руки было тяжело. Тома видит все сомнения Аято, словно тот находится у него на ладони. Не смеет заходить дальше, однако одну из своих прихотей выполнить решается. Аято тонет в ласке, гладит сам, просто целуется. Бессмысленно, но много и сладко. Навёрстывая все, что упустил за это время. До того самого момента, как Тома попытался взять его в рот. Парень опускается между его ног на колени. Смотрит выразительно, намекая. — Я могу? Аято находится в ступоре. Но осторожно кивает до сих пор не понимая, что они творят. Все происходит слишком быстро, спонтанно. Надо бы все обсудить и расставить точки над и, перед тем как заниматься тем, чем они занимаются. Тома аккуратно спускает штаны, освобождая его член, и некоторое время ждет, рассматривая плотную ткань плавок. — Господин Камисато. Аято вдыхает побольше воздуха, приподнимаясь и позволяя раздеть себя. Сам халат и нижняя рубашка так и остались на нем, распахнутые и скрывающие крепкие руки, и плечи. — Аято, — зовёт Тома еще раз, откидывая формальности. — Скажи мне, что делать. — Ты меня с ума сведешь, — тихо говорит Камисато, его голос хриплый от возбуждения; он наконец-то открывает глаза, чтобы взглянуть на Тому, и облизывает верхнюю губу. Становится так жарко. — Ты… Тома еще раз бросает на него взгляд, прежде чем обхватить губами головку члена, истекающего смазкой. Аято громко стонет в ответ, даже пытается податься вперед, прося, но останавливает себя в последний момент, видимо, вспоминая, что для Томы это может быть слишком неожиданно. Тома старается: он посасывает только головку, а руками гладит внешнюю сторону бедер, расслабляя и вызывая новые волны жара по всему телу. Тома выпускает член изо рта, касается дырочки кончиком языка, а после проводит им по всей длине, помогая себе пальцами и нажимая на выступающую венку. Прикрывает глаза, возвращаясь к головке его члена, языком обводит головку, прежде чем взять его в рот. Он слышит отдаленно, как стонет Аято. Господину нравится! От этого собственное возбуждение, до сих пор прикрыто плотной тканью штанов. Реакция Аято это действительно нечто. Кажется, одно то, что Тома делает это для него, способно заставить его кончить. Тома отстраняется, глубоко вздыхает, прежде чем взять пульсирующий член в рот на всю длину. Голос Аято дрожит, а Тома ловит каждый его звук, запоминает. — Тома… пожалуйста, Тома, Тома — Тома старается двигаться быстрее, даже помогает себе рукой, пока руки на его голове не напрягаются слишком сильно. Аято пытается оттолкнуть его, поэтому сперма не только попадает в рот, а и на губы. Тома облизывается, не то, чтобы это было приятно, но зато возбуждающе. А он пойдёт на все, чтобы порадовать Господина Камисато. Портрет Тома так и не закончил, да какой там, даже не начал.