qué será, será

      В маленькой квартире без мебели было сыро, темно, пусто и одиноко. Пахло пылью, немного плесенью, а ещё, если принюхаться, можно уловить нотки отходов, покоившихся в мусорных баках рядом с домом. Изредка под окнами мелькали огни фар проезжающих мимо машин. Питер кряхтел над ранами Уилсона, думая о том, в какой момент жизнь свернула не туда. Это было до смерти любимых людей или после? Впрочем, сейчас это не так важно.       Они выслеживали одну банду по наводке от разных источников, хотя что-то подсказывало им обоим, что источник — один и тот же человек. Им не впервой работать вместе. Даже, можно сказать, привычно. У Питера основной интерес заключался в правопорядке, Уэйд же скрывал свою цель. Но, наткнувшись на Уилсона привязанного к стулу, Питер сразу почувствовал неладное. Скорее всего (точно, абсолютно точно), у Уэйда была личная причина пробраться в их логово, где дюжина бугаев явно была готова к появлению наёмника.       Уэйда долго пытали. Похитители прекрасно знали, что Дэдпула не убить; скорее, всё то, что они делали (а делали они чертовски много) — попытка занять время, дожидаясь основного гостя, верного Паучка, что придёт не за плохишами, а за дружком, которому трижды отрезали язык, чтобы перестал болтать. Да, Дэдпул был ценным кадром, может, рассказал бы что-то очень секретное. Только главное понимать, что в голове Уилсона является секретом, а что — незначительной информацией. Питер не в курсе, что Уэйд успел наболтать, но судя по благодарности в лице одного из похитителей, говорил он полный бред. Как обычно.       Питер, сидя на коленях перед Уэйдом, удобно устроившимся на стуле, обрабатывал ножевые порезы, пулевые ранения и ожоги от сигарет и кусал губу с каждой находкой, надеясь, что она последняя. Уэйд перед этим честно сообщил, что Паучок подоспел вовремя, аккурат к моменту, когда большой палец успел регенерировать.       Трудно понять, от чего тошно: от того, что это всё вырастает вновь, или от того, насколько Уилсону плевать на себя. Да и всем остальным тоже.       Питеру тоже досталось. Один из бугаев сбросил Паучка с крыши, надеясь, что убьёт того таким образом. Три этажа — ничто для как бы мутанта, и как бы нет, но всё равно определенные последствия имеются. Судьба — злая штука. То дождь начнётся, когда забудешь зонт, то вебшутеры заклинит, когда выбросят с крыши. Всякое в жизни бывает. Главное не терять надежды.       Как бы спина не болела после неудачного приземления, Питер старался думать только о напарнике, шипевшем каждый раз, когда изрубцованной кожи касалась ткань, намоченная в тёплой воде. Он лишь промывал раны. До обработки ещё как минимум пара злобных выдохов сквозь зубы.       Они редко говорили по душам. Бывали интимные моменты, во время которых Питер или Уэйд делились сокровенными мыслями. Так Питер однажды узнал о Ванессе. А Уэйд — об ЭмДжей. Они редко говорили, но если кто-то начинал — их сложно было остановить потом.       Сейчас, в темноте съемной квартиры, являвшейся идеальным прикрытием для обоих героев (хоть Уилсон и заявлял, что он антигерой), было слишком тихо. Недосказанность ощущалась как жар от батареи.       Питер кусал губу, тряпкой собирая засохшую кровь с раны. Уэйд не отрывал взгляда внимательных глаз от задумавшегося Питера. Уилсону всегда было интересно, что творится в голове парня, любившего бросаться в огонь. Да, он знал о том, какое дерьмо случилось в его жизни; даже слишком много дерьма для молодого человека, только-только окончившего школу. Но всё равно. О чём он думал? Что двигало им, мотивируя убиваться ради остальных? Уэйд слышал о Старке, о тётушке, о друге и предательстве. Уэйд думал, что знал Питера, но ведь это всего-лишь рассказы. А что происходило в его смышленой голове? Какие ниточки загорались ярче, заставляя его прыгать в пропасть? Из-за чего Питер был Питером, но иногда терял голову и становился кем-то другим?       Уэйд никогда не скрывал от Питера своих демонов. Возможно, изначально это отпугивало парня, заставляло шарахаться каждый раз, когда Дэдпул появлялся в поле зрения. Но ведь он остался рядом, верно ведь? Бросился в подвал, где Уилсона держали привязанным к стулу. Ведь на нём много чего успели испытать из арсенала. Бычки, ножик и пули — самое малое из того, что ощутило тело Уилсона. Да, было больно. Но больнее было от мысли, что Паркеру могут сделать то же.       Уэйду нравилось наблюдать за тем, как Питер заботится о нём. Нравилось ощущать эту заботу. Уэйд не просил об этом, а Питер не спрашивал. Обоюдное немое согласие, вот что это было. Их отношения вечно строились на недомолвках. Питер не просил себе напарника, а Уэйд не спрашивал разрешения. Уэйду не нужна была нянька, напоминающая о приёмах пищи, сне и ранах, кровоточащих сквозь костюм, ну, а Питер просто делал то, что считал нужным. Они появились в жизни друг друга неожиданно, и все их дальнейшие действия строились чётко не по плану. Спонтанность и недомолвки делали их отношения всё более интересными.       Уэйд хотел знать, что происходит в голове Питера. И Питер, не признавая даже самому себе, тоже хотел разгадать загадку мозга Уэйда Уилсона.       Жаль, они никогда не скажут друг другу этого.       Но, скорее всего, оба понимали желание друг друга. Недомолвки, как говорилось ранее, всегда были основой фундамента их отношений.       — Хочешь расскажу кое-что по-секрету? — улыбнулся Уэйд, в упор смотря на Питера, обрабатывавшего раны, будто это имеет значение. Питер, хмуря лицо, тихо хмыкнул, тем самым говоря: «давай, валяй, какой у тебя там очередной секрет». — Когда ты меня спас, у меня встал.       Питер замер на секунду, прижав пальцами тряпку к груди Уилсона. Поднял взгляд к лицу наёмника, не до конца понимая, о чём тот говорит. Смеяться или плакать?       — Ворвался в подвал этих уёбков, весь такой крутой, зашманал их паутинкой своей. Как будто они могли меня убить, — вдруг рассмеялся Уэйд, с теплотой в глазах смотря на Питера. — Всегда так переживаешь за меня. Очень мило с твоей стороны, котёночек.       — Во-первых, перестань ко мне клеиться. Очень польщен, но, — Питер издал странный звук, будто испытал сильное отвращение; сделал небольшую паузу, будто забыл, что хотел сказать. — Не надо.       Уэйд хмыкнул. Питер понимал, что говорить о границах ему бессмысленно. Всё равно продолжит свои грязные разговоры.       — А, во-вторых, ты всё равно чувствуешь боль. И моя задача, как твоего напарника и друга, подставить плечо, в случае чего, и помочь, когда чего — уже наступило.       Питер хмурится и дальше обрабатывает раны, смотрит на них, будто на цель в жизни, но на самом деле так растерян и напуган. Чувствует себя загнанным в угол. Не знает, что следует говорить, а что — нет. Уэйд явно любил вгонять Паркера в ступор.       — Моя боль не имеет значения, Паутинка. Я стойкий. А вот твоя спина…       Питер явно потерял контроль над ситуацией. У него давно стала съезжать крыша, особенно когда он находился рядом с Уилсоном. Всё казалось сном, чем-то нереальным. А Уилсон явно пользовался этим. Как сейчас.       Например, Питер перестал контролировать собственное поведение с момента, как Уэйд узнал тайну личности Паука. Питер перестал сдерживать смех, злость и тоску. Питер стал собой, но, казалось, атрофированной версией самого себя. Все чувства стали ярче. Будто внутренне Питер только и ждал момента, когда сможет раскрыться полноценно.       И, сколько Уэйду ни говори «перестань», в девяноста процентов случаев Уилсон поступит по-своему.       Уэйд осторожно коснулся плеча Питера кончиками указательного и среднего пальцев. Медленно провёл их за спину Паркера. Да, контроль однозначно потерян, куда проще смириться с происходящим. Отдашься воле случая — потеряешь себя навсегда. Питеру казалось, что именно этого он и хочет.       — Все эти дыры затянутся, — прошептал Уэйд, медленно приближаясь к Питеру, заводя руку за спину, едва ощутимо касаясь подушками пальцев уязвимой кожи меж лопаток. — Но у тебя… всё намного серьёзнее.       Боль пронизывала каждое нервное окончание тела Паркера. Но Питер давно привык к такому. И только сейчас, под чуткими прикосновениями напарника, Питер ощутил, насколько ему плохо.       Плохо потому что больно или потому что он так нуждался в чужом тепле?       Уэйд развернул Питера спиной к себе. Осторожно водил руками по спине и плечам, изредка надавливая костяшками в определенные точки. Время Паркера шипеть сквозь зубы.       Питер давно перестал понимать, что творит Уилсон. С момента их знакомства (а прошло достаточно времени) Питер пережил все стадии горя: от отрицания к принятию. Уилсон не признавал границ, не понимал, когда следует заткнуться, не воспринимал реальность вокруг серьезной. Уилсон вёл себя как стереотипный говнюк, но, что самое интересное, никогда им не был. Питер подметил сразу. Да, у Уэйда проблемы с головой. Да, он не в себе. Но он был человеком, и человеком, сказать честно, воспитанным и понимающим. Уэйд не всегда признавал границы, выставленные Питером. Но, если дело касалось чего-то ну очень личного… Уэйд отстранялся. Да, он не вполне тактичен, но мозги у него на месте. Его неуместный флирт поначалу бесил, вызывал отторжение и в принципе желание поскорее сбежать. Потом Питер фильтровал всё то, что выходило без фильтра изо рта создателя тупых фраз. Но спустя время стал принимать то, что говорил Уилсон как должное. Так строятся взаимоотношения людей, считал Питер, оправдывая всё, сказанное Уэйдом. Кивал и смеялся. Не от того, что старался скрыть собственное отвращение. Потому что считал это правильным.       Тогда, как сейчас подумал Питер, начался тихий ужас.       Но действительно ли это плохо?       Питер не знал, что ему делать. Замершая лань при свете фар на трассе, Питер смотрел в окно, ожидая дальнейшего. Так приятно. Почему? Почему простая забота вызывает столько чувств? Потому что всегда хотел этого? Потому что интерпретирует чужие действия в другом ключе, в удобном для себя? А что для него удобно?       Подпускать Уилсона к своей жизни он стал не сразу. После всего того, что выпало на долю супергероя, доверять кому-то кроме себя — последнее, чем он станет заниматься. Но Уэйд всегда казался Питеру куда ближе, чем все остальные. Возможно, в этом и крылась вся проблема. Если Питера не подводит память, доверял он каждому, кто, в конечном итоге, пытался его убить.       Но внутренне Питер понимал, что Уэйд, несмотря на свою безалаберность и отсутствие такта, никогда не принесёт вреда Паркеру. Окружающим? Да, возможно. Но Паркер заметил — стоит только попросить, не приказать, будто солдату, не попрекнуть, будто нашкодившего пса, а именно тихо попросить не делать плохого… и Уэйд останавливался. Питер, конечно, имел влияние на него. Но он не понимал до конца, на кого именно влияет: на Дэдпула — убийцу и ублюдка; или на Уэйда — человека, потерявшего всё в своей жизни, включая самого себя?       — И что ты делаешь? — решил поинтересоваться Питер. Во рту пересохло, а губы слиплись. Не хотелось говорить, но пришлось.       Незримая граница между ними рушилась с грохотом, сотрясая всё вокруг. Питер слышал, как падают кирпичики. А Уэйд в душе смеялся, добившись того, к чему стремился всё это время.       Смех не был злобным. Уэйд искренне нуждался в Питере. В его доверии, улыбке и дозволениях. Питер прав, считая, что имеет влияние на Уилсона. Достаточно попросить — он остановится. Достаточно сказать — Уэйд уйдёт.       Но Питер ни о чём не просил.       Лишь спрашивал.       Уэйд провёл по позвоночнику Питера. Осторожно. Нежно.       Уилсон никогда не причинит вреда Паркеру. Он скорее убьет себя и мир вокруг, чем сделает плохое Питеру.       — Хочу помочь.       Питер явно потерял контроль над всем. Но вопрос не в том, как это предотвратить. Вопрос лишь в том… желает ли он остановить Уэйда?       Ладони Уилсона большие и тёплые. От них, как от грелки, исходит приятный жар. Уэйд накрыл ими спину Питера, водя вверх-вниз с такой медлительностью, будто разглаживал карту сокровищ, настоящий артефакт, найденный в глубинах заброшенной пещеры. Так осторожно с ним обращались лишь два человека. Одна мертва, а вторая…       Питер сдался. Потому что осознал, что тонет. И нет смысла бороться.       Ему даже нравилось приближаться ко дну.       Уэйд проводил руками по спине Питера, согревая повреждённые мышцы. Ничего страшного от такого неудачного падения не случится. Любой другой мог серьезно пострадать. Но на то Питер и Уэйд и работают вместе — им не из-за чего страдать. Поболит, да пройдёт. Один никогда не умрёт, а второй оклемается через недельку.       Страдания давно переполнили чашу. Теперь любое пулевое кажется дозой. Они оба не признают вслух, что хотят почувствовать хоть что-то.       Паркер закрыл глаза. Боль в спине становилась незначительной с каждым движением Уилсона. Питер позабыл, когда последний раз ему было так приятно.       Они потеряли всё. Нет больше места, которое можно назвать домом. Нет любимых, нет семьи. Друзья? Тоже в пролёте. Так оно бывает у героев. Всё или ничего. Что ты сделал, чтобы предотвратить неизбежное?       Уэйд опустился на пол и приблизился к Питеру, прижимая уставшее тело к своему. Какой же Уилсон тёплый. Словно сгусток солнца. Они никогда не обнимались. Сегодняшний вечер — явное исключение в их совместной деятельности.       Ещё немного, и они начнут говорить по душам. Говорить о том, что чувствуют. Чего хотят. Может, даже выстроят план дальнейших действий.       Хотя, нет, это не в их стиле.       — Позволишь?       Питер был согласен на что угодно. Питер готов был отдать что угодно Уилсону.       Вопреки общественному мнению, историческим фактам и выдуманным историям, Уэйд Уилсон не сделал ничего такого, что подверглось бы цензуре. Да, он делал всякие вещи, но никогда, слышите, никогда он не причинял вред людям. Покажется глупым, ведь Уилсон — наёмник, но, Питер умоляет каждого, не забывайте, что это его работа. В любое другое время он не станет избивать людей на улице просто так. И, в чём Питер более чем уверен, не станет домогаться кого-то.       Вопреки тихому тревожному голоску Питера в его умной голове, Уэйд Уилсон не стал вести себя как отпетый псих. Лишь коснулся губами виска Питера. Такое же осторожное движение, как и все остальные. И затем, не прося очередного разрешения, коснулся губами щеки. Невинные поцелуи, вот что это было. Так вели себя подростки, подумал Питер. Потому что сам недавно вёл себя так же.       От них было так приятно. Так хорошо. Каждое мимолётное прикосновение губ к его коже не было пошлым, не было опорочено, как любили представлять недоброжелатели в отношении Уилсона. Всё, что хотел сказать Уилсон в эту секунду — я рядом. Я рядом и не дам тебе упасть.       Питер не знал, какое чувство захлестнуло его сильнее. Адреналин от принятия происходящего, смешавшийся с дофамином, подталкивающие его постепенно к возникающему желанию. Или же ужас от осознания, что случилось в реальности. Чего он хочет? Почему он позволяет это?       Питер давно запутался в себе.       И единственное, что Питер знает — то же происходит с Уэйдом. После смерти его возлюбленной. После того, как ярость наполнила его мозг, перетекая в вены, распространяясь по организму. Уэйд считал, он давно мёртв. А Питер, встретив его впервые, подумал лишь о том, что никогда не видел настолько живого человека. Хоть тогда и думал, что Уэйд не человек, а очередной монстр, созданный в антигуманной лаборатории. Но, услышав, с каким энтузиазмом Уэйд говорит, наблюдая за тем, с какой жизнью в движениях Уилсон что-то делает…       Питер понял, что не может противиться. Уэйд — хороший человек. Если не для всех, то точно для него.       Было ли это великой ошибкой или губительным предзнаменованием?       Подпускать к себе Уилсона было трудно. Поначалу, казалось идеей настолько безответственной, что хотелось на стенку лезть. Нет, Уэйд не тот, с кем Питер хотел бы находиться рядом дольше пятнадцати секунд. И в метро с ним в одном вагоне ехать тоже не хотелось. И стоять в очереди за кофе на улице. Находиться с ним рядом казалось настоящим преступлением. Погибнут многие. В том числе сам Питер.       Питер — сгусток чёрных нитей, ошибок и недосказанностей. Не убийца, нет, но чувствовал себя им. Повзрослел слишком быстро, слишком рано. Никогда не вспомнит солнечное утро воскресенья, никогда не улыбнётся закату. Потерялся в себе. И нет выхода из бесконечного лабиринта.       Уэйд — сгусток красных нитей, боли, немого крика и желания умереть. Он тонет в океане крови, где нет дна, сменяя маску за маской, чтобы продержаться живым чуть дольше. Забыл, кем был когда-то. Пытаясь ухватиться за подсказку, лишь тянул рычаг, спускающий кровь в океан.       Они переплелись между собой, когда впервые встретились. Запутались в друг друге. Образовали чёрно-красный клубок. И вся беда в том, что гуманного решения проблемы нет. Их не распутать. Только перерезать и испортить навсегда.       Питер сам развернулся лицом к Уэйду. Не понимал, что им двигало. Тепло, что отдавал Уилсон, было таким сильным, что растопило внутри все ледяные стены, прятавшие в себе настоящего Питера. Того Питера Паркера, что исчез с лица земли, когда прозвучало заклятие.       Питер коснулся носом шеи Уилсона. Вдыхал его запах, улавливая нотки мыла, крови и пота. Назад дороги нет. И никогда не было.       Прямо сейчас был выбор. Было решение всего, что они могли натворить в дальнейшем. Можно спрятаться, можно сбежать. Можно действовать дальше.       Всё так запуталось. Но казалось правильным.       Однажды бы это случилось. Что-то бы привело к тому, что Питер, не до конца обработав раны Уилсона, сидел бы рядом с Уэйдом, прижимаясь к нему так, будто хотел слиться с ним воедино.       Откуда корни древа кошмара? От глупой шутки Уилсона? От боли в спине? От адреналина, никогда не перестававшего действовать на их мозг? Почему Питеру так хотелось быть рядом с Уэйдом?       У Уэйда не было никакого плана. Он не продумывал эту подлянку с самого начала их знакомства. Такая спонтанность вызывала искреннее удивление у голосов в голове. Всё происходит слишком быстро.       Всё происходит слишком быстро.       — О чём ты думаешь? — прошептал Питер в шею Уилсона, будто сам пытался зацепиться с чужой помощью за собственные мысли.       Уэйд провёл ладонью вверх по спине. Как только рука оказалась вновь меж лопаток, где путешествие только начиналось, он стал касаться Питера пальцами. Проведя указательным по шее снизу-вверх, Питер выдохнул от волны накативших ощущений, а Уэйд наконец ответил:       — Я бы сделал всё, о чём ты только попросишь. Если придётся, я готов умереть ради тебя.       Они сегодня оба могли умереть. Может, всё дело именно в этом? В том, что Питера столкнули с крыши. А Уэйда могли запереть в ловушке собственного поехавшего разума, заставляя прогонять одно и то же воспоминание до конца вселенской вечности. Одного убить навсегда, а второго убивать, пока не умрут все.       Питер не первый раз обрабатывает раны Уэйда. Он всякое видел. Но сейчас, собирая тёплой тряпкой кровь, кусал губы, думая о том, как ему больно самому. Почему все так хотят навредить Уилсону? Почему все так ненавидят его?       За что его можно ненавидеть?       Уэйд чувствовал как волосы Питера щекочут его губы. Хотелось большего.       — Почему? — слабость не даёт говорить громче, Питер не уверен, что его услышали. Питер не уверен, что готов слышать ответ. Почему наёмник хочет умереть? Почему наёмник хочет умереть ради него?       Но Уилсон не заставил себя долго ждать. Будто изначально знал ответ, а Питер лишь играл роль в осознании. Спектакль на двоих. Молись, играй и люби.       — Потому что я…       Питер не знал, что Уэйд хотел сказать. Уэйд не знал, стоит ли продолжать.       Уэйд хотел сказать: «потому что я отдал своё сердце тебе».       Питер хотел сказать: «скажи, что любишь меня; скажи, чтобы я мог любить тебя».       Но они не смогли сказать то, что хотели. Уэйд был уверен в том, что хотел. А Питер знал, что чувства скоро переполнят его. Он взорвётся как грязная бомба в картинной галерее.       Недосказанность — основа разрушения отношений. В их случае она стала своеобразным способом коммуникации. Станет от этого хуже или всё останется прежним? С этими двумя всегда были сложности.       Не ясно, кто начал эту игру первым. В какой-то момент их лица оказались подозрительно рядом. В какой-то момент жар был слишком сильным. В какой-то момент Питер и Уэйд коснулись губ друг друга. Так же нежно, как были нежны касания Уэйда.       Они не чувствовали себя одинокими.       Любить, любить, любить.       Только чувства спасут от забвения! Только они вырвут из тьмы!       Возможно, это было ошибкой. Но поцелуй ничего не значит, верно? Все целуются. И после этого, обычно, редко идёт продолжение.       Уэйд потерял себя. Питер потерял себя. У них ничего не было. У них никого не было.       Но это ошибочное суждение. У Уэйда был Питер, а у Питера — Уэйд.       Не ясно, влюблены ли они. Не ясно, кроется ли за всем этим что-то ещё. Питер точно знает, что, спасая Уилсона, всем сердцем верил, что он будет жив, несмотря на то, что его вряд ли кто-то убьёт, даже если это сделает сама смерть. Уэйд точно знает, что, находясь рядом с Питером, чувствует себя не Дэдпулом, сущностью с грязной историей во всём мире, а Уэйдом Уилсоном, личностью, которой дорожат.       Они нуждались в друг друге. И это точно было ошибкой системы. Код написан новичком, ничего не смыслящем в жизни. Такая оплошность может привести к краху. Но искусственный интеллект способен развиваться. Развитие возможно только если совершаются ошибки. Они сделали слишком много ошибок.       Питер вцепился в Уэйда, будто в спасательный круг. Поцелуй напоминал ему глоток воздуха, хотя воздуха категорически не хватало. Питер хотел, чтобы Уэйд знал — он чувствует его, чувствует каждый удар сердца, каждое слово, срывающееся с губ, и, что не маловажно, он хочет этого.       Уэйд хотел доказать, насколько верен Питеру. Насколько его сломленное сердце предано Питеру. Насколько его разрушенный разум собирается по кусочкам, когда думает о Питере.       Когда Паркер находился рядом, когда Паркер нежно проводил тряпкой по его ранам, что и без того затянутся, когда Паркер улыбался Уэйду, искренне шипевшему от боли… господь всемогущий, ему хотелось взять в охапку Питера, спрятать от всего, что случалось в мире, уберечь от всевозможной боли и целовать, целовать, целовать. Такого человека нужно любить. Он достоин только любви. Уэйд хотел верить, что любовь должна быть его. И ничья больше.       Выбивать из его губ тихий стон. Вызывать улыбку после глупой шутки. Сжимать руки в своих. Проводить пальцами по шрамам. Говорить и слушать. Чувствовать.       Питер не дурак. Питер знает, что после их непродолжительного знакомства, количество убитых Дэдпулом знатно сократилось. Но Питер не стал говорить. Лишь скрыто улыбался, когда Уэйд предоставлял преступника без сознания, без опасных для жизни травм, где-то на асфальте, крича Человеку-пауку, что оставил для него лёгкую работу.       Питер и Уэйд целовали друг друга так, будто нуждались в этом всю жизнь. Поцелуй — замена дыханию. Питер вцепился в Уэйда, а Уэйд вцепился в Питера.       Трагедия влюблённых. Романтика сломленных. Комедия мертвецов.       Во время их первой совместной вылазки на наркоторговцев Питер упал в воду. Он умел плавать, умел действовать в критической ситуации. Но тогда, опускаясь ко дну, он надеялся, что не выберется.       А Дэдпул его спас. Не из-за долга, не из-за любви к людям, не из-за фанатизма по Человеку-пауку. Потому что Дэдпул не равно Уэйд Уилсон. Уэйд нырнул за ним в грязную мутную воду, в которую сливали отходы с рядом стоявшего завода, нырнул за человеком, с которым работал впервые, с головой. Символизм касался их с самого начала.       Питер не против умереть в такой грязи. Он сам ощущал себя грязным после всего, что произошло. После их смерти, после их забвения, после… после всего. Он выплатил долг обществу сполна, он спас любимых от угрозы быть убитыми из-за него. С Питера Паркера достаточно.       Уэйд говорил, что пережил утрату. Но в тот момент, ныряя за Питером, ощутил накатившие мысли, будто снежный ком свалился на голову: он не хочет, чтобы кто-то ещё умер по его вине, он скучает по Ванессе, он слишком одинок, он забыл, когда последний раз был счастлив, он не хочет, чтобы Человек-паук — герой, уважаемый в обществе, —захлебнулся дерьмом и отходами, когда рядом есть он.       Уэйд вырвал Питера из тьмы, из грязи и одиночества. А Питер зацепился за него. И оба явно не против такого расклада.       Бытуют легенды о родственных душах. Были ли они таковыми? Или всё настолько печально, что они хотели думать, что родные друг для друга?       Питер забрался на колени Уэйда, прижимаясь всем телом к Уилсону, став чуть выше Уэйда. Уэйд придерживал больную спину Питера правой, а левой рукой вцепился в волосы. Так близко. Именно это и нужно.       Что будет, когда две чёрных дыры столкнутся?       Уэйд прикусил нижнюю губу Питера, втянул её, вызвав еле заметную улыбку. Чёртову засранцу нравилась игра.       А когда отпустил, чтобы сделать мимолетный вдох, услышал тихий шёпот:       — Пожалуйста…       Никто не знал, о чём он просил.       Уэйд провёл ладонью по спине Питера. Опустился ниже, на поясницу. Они не разрывали зрительного контакта. В глазах Уэйда сиял огонь. Огонь верности. Верность витала повсюду, она ощущалась в воздухе как горьковатый мёд, а на губах, как терпкий алкоголь. Она отражалась в карих глазах Питера, сверкала и переливалась. Пожалуйста.       Ты готов умереть ради меня? Готов. Я тоже. Почему? почему мы так отчаянны в своих поступках? Потому что у нас нет ничего, кроме друг друга.       Любовь или преданность? Глупость или гениальность?       Слияние чёрных дыр. Вот, что это было.       Питер провёл указательным пальцем по изуродованному шрамами лицу Уэйда. Питера отталкивала его внешность, вызывала страх, раскатывающийся по животу, хотелось отвернуться, закрыть глаза, как во время просмотра фильма, где делают что-то неприятное: залезают иглой под ноготь, режут скальпелем, вгоняют острый предмет в глаз. Питер боялся. Раньше боялся. А сейчас, касаясь шершавой кожи, с впадинами и пятнами, чувствовал, что любит. Любит каждую неровность. Каждый шрам. Шрамы — история, а Уэйд Уилсон — целая книга сюжетов. Питер хочет погрузиться в каждую деталь, ощутить каждую эмоцию, что ощутил Уэйд.       — Пожалуйста, — повторил он, сглотнув ком в горле. Будто камень. И с этим камнем ему тонуть. Не спастись.       На октаву выше. Несколько нажимов пальцами на клавиши пианино. Хотелось петь. И кричать.       Кто-нибудь найдите мне любовь.       Питер опустился к шее Уэйда. Коснулся губами. Целовал, всасывал, прикусывал. А пальцами поглаживал бедро. Костюм мешал. Питеру хотелось избавиться от него; вцепиться губами и зубами в каждый миллиметр бледно-розовой кожи, ощутить спектр эмоций, прилив гормонов и каждый вкус.       Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.       Уэйд был согласен. Хоть и считал, что его согласие — формальность, требуется только для галочки. Но он согласен.       Он отдал себя ещё в день, когда мстительно убивал каждого, кто убил Человека-паука. Словно вернулся в давно забытое темное прошлое, от которого старательно сбегал.       Они работали вместе несколько месяцев. Уэйд ничего не знал о человеке под маской Паука. Он знал, что Паучок не терпит насилия. Знал, что Паучок слишком скрытен. А ещё знал, что его сердце такое большое, что в нём можно было поместить целый мир. Но не был уверен, что там есть местечко для наёмника.       Грабители подстрелили Паука. Пуля попала в область левого ребра. Незначительное отклонение — смерть постучит в дверь. Уэйд моментально расправился с одним из них, не заметив, что его напарник (даже если в определении уровня отношений кричит не-вза-имн-ость) прижался к стене, глубоко дыша. Боль парализовала. Не давала мыслить здраво. Питер тогда не сомневался, что день смерти на работе настал. А Уэйд, осознав происходящее, упустил из виду стрелявшего.       — Твою мать! — закричал он, не до конца понимая, что расстроило его больше: пропажа преступника или пулевое ранение друга (или не друга). — Ты как?       Уэйд подбежал к Пауку, намереваясь поднять его с грязного асфальта. Готов был на своих руках донести до больницы. Или до дома. Собственной персоной вытащить пулю, даже если придётся делать это зубами, зашить и не давать больше никогда выходить без бронежилета из дома. Или вообще выходить из дома.       Паук кое-как поднялся. Он понимал, что с такой раной шансов мало. Шок и боль так запутали его, что он забыл ключевую особенность своей жизни. Нет смысла скрываться, особенно от Уилсона; нужно позволить ему помочь, избавить от пули, страданий, дальнейшей смерти; нужно позволить кому-то помочь.       Но как он может кому-то довериться? Чертов параноик, причём умирающий параноик. Любая малейшая попытка довериться наказывалась. Смертельная ошибка.       Уэйд не успел что-либо сделать. Питер выстрелил из вебшутеров в крышу соседнего здания. Подпрыгнул и тут же упал. Как же он слаб! Как же он жалок! Соберись, соберись, соберись.       — Да блять, Паучок! — зарычал Уэйд, подходя к Питеру, неловко опирающемуся о кирпичную стену.       — Уйди, — заплетающимся языком промямлил Паук, махая рукой, будто избавлялся от назойливой мошки.       Кое-как двинувшись вперёд, пытался разбежаться, выстрелил паутиной ещё раз. На этот раз удачно, хоть при прыжке его вновь занесло в стену.       — Ты, идиота кусок, не сваливай! — закричал Уэйд, смотря на то, как сине-красное пятно постепенно удаляется. — Ты подохнешь! Подохнешь в полном, сука, одиночестве!       И Уэйд боялся, что оказался прав.       Паук не появлялся две недели. Уэйд думал, что Паук умер. Питер думал, что Уэйд сам его убьёт, узнав, как долго тот пытался вытащить из своего тела пулю. Такое простое действие, не требующее особых знаний и умений. Но Питеру было тяжело. Ему всегда было тяжело. А Уэйд, изначально, считал его горделивым засранцем, считающим, что он, как всемогущая ебанина, может и пулю из себя вытащить мизинцем, и всех плохих парней в мире одним чихом поймать.       Уэйд искал убийцу Человека-паука. Человек-паук лежал на диване в своей пустой квартире, принимая слишком много обезболивающих. Супергерои тоже чувствуют боль.       А ещё он думал. Постоянно думал о том, что происходит. Вряд ли он когда-то сможет признаться Уэйду, что с того дня бесповоротно двинулся вперёд на поезде без тормозов. Что боролся с сомнениями: раскрыть личность и довериться или сбежать и спрятаться. Топил в себе малейший намёк на мысль, что доверился с самого начала, с момента, как тот нырнул за ним в воду. На мысль, красным кричавшую, что доверит своё сердце и жизнь наёмнику. У него не было выбора. Он проглотил цианид в ту секунду, когда Уилсон делал массаж сердца и искусственное дыхание. Не поднял маску выше носа. И, как только Питер пришёл в себя, отплевался от горькой воды, разрывавшей глотку, Дэдпул выдохнул, громко засмеявшись. Не накричал, не заставил признаваться, не сделал что-то. Просто засмеялся. Он никогда не просил у Паркера. Только отдавал. Уэйд такой Уэйд. А теперь цианид давал последствия. Он скоро умрёт от того, что полюбил.       Уэйд готов был казнить убийцу своего напарника. В тёмном переулке, в опасном районе, в окружении смеси запахов: мочи, дерьма, разлитого пива и помоев. Он нацелил пистолет на лицо избитого парня, умолявшего пощадить.       — Ты убил его, — отрезал Уэйд, снимая предохранитель. — Такое не прощают.       Можно заглушить желание. Можно притупить его, давая другим потребностям получить удовлетворение. Но стоит возникнуть тригеру, желание моментально становится ярко-красным. Даёт о себе знать как двенадцатилетний значок из клуба Анонимных Алкоголиков, пока стоишь в продуктовом напротив полки с вином.       Когда палец готов был спустить курок, паутина уже оказалась на оружии. Уэйд резко поднял голову в сторону, откуда стреляли. Такое бывало в его недавних кошмарах. Уэйд разучился отличать сон от реальности с того момента, как согласился на эксперимент, лишь бы побороть рак.       Он всегда боролся не за себя. За любимых.       — Не надо. Не надо убивать, Уэйд. Мы так не делаем. Ты же помнишь?       Голос знаком. Телосложение то же. Лишь кровавое пятно отсутствовало. Руки приподняты ладонями вперёд, призывая принять мирное соглашение. Ничего, что напоминало о трагедии.       Уэйд достал левой рукой другой пистолет, нацелив на Паука.       — Откуда мне знать, что это ты?       Паук стреляет паутиной в следующий пистолет. Быстрая реакция. Значит, выстрелить паутиной он может, а увернуться от пули — нет? Это точно не он.       Уэйд бросает бесполезное оружие на асфальт, в лужи, возможно, даже в мочу.       Преступник хочет подняться, сбежать, спасти свою грешную душу от адских мук.       Паук стреляет паутиной по ногам и рукам преступника, не давая тому и шанса двинуться с ледяного бетонного покрытия. Для безопасности и тишины — паутина оказывается и на лице неудавшегося воришки и убийцы.       Уэйд тянется к катанам за спиной. Паук замечает и это. Но паутину не использует.       Снимает маску.       Реальности не было. Он терял многих. Больше всего боялся потерять свой свет. То, что сдерживало Цербера на цепи. Только после той неудачной перестрелки цепь знатно потрескалась. Реальность — размытое понятие. Не было ни одного повода доверять собственным глазам и ушам.       Но сердце не обмануть.       Уставший от такой жизни молодой парень с улыбкой смотрит на Уэйда. Каштановые волосы растрепались. Выглядит как ребёнок. Просто дитя.       А улыбка так знакома. После того случая на озере. После вечерних посиделок на крыше с едой, смехом и болтавнёй.       Только где доказательства, что это не симуляция? Его мозг давно перестал быть другом.       Были ли у него вообще друзья?       — Уэйд, это я. Питер. Мы друзья, помнишь? — усмехнулся Паук, приближаясь к Уэйду.       Друзья, друзья, друзья.       — Откуда мне знать, что это именно ты, а не очередной Паук, залетевший в нашу вселенную?       Густые брови нахмурились, но улыбка всё ещё красовалась на его лице. Или не ребёнок? Откуда Уэйду знать, он не просит права для работы с кем-то!       — Об этом никто не может знать…       — Да я много чего знаю, — быстро перебил Уэйд. — Так себе попытка скрываться у вас, ребята. Но где доказательство, что ты — это ты? Не кто-то другой. Хотя ты точно не заебавшийся мужик. Но это не отменяет факта, что я без понятия, кто ты такой!       Питер не думал, что сделает такую глупость. Но решил, ведь иначе никак.       Что было глупостью? Подыграть в этой игре или снять костюм?       Оголяя тело до бёдер, чтобы было видно главное доказательство, Питер сделал шаг к Уэйду. Он — это он.       — Видишь? Я не умер. Я справился.       Он — это он. Питер никогда не боялся показать Уэйду себя настоящего. Он лишь делал вид, что не подпустит его к себе. Боролся внутри с инстинктом выживания, хотя давно уже был мёртв.       Уэйд подошёл ближе, вплотную к беззащитному и полуголому парню, демонстрировавшему шрам от пули под грудью. Уэйд коснулся пальцами шрама. Да, это и было причиной его последних кошмаров. Однозначно это.       — А если и остальные поймали пулю? Как ты ещё докажешь?       — Предоставить отчёт о наших совместных вылазках? — с глупой улыбкой спросил Питер, смотря в белые глаза на маске. — Успокойся. Я не умру. Ну, пока не исправлю твоё желание убивать.       Уэйд заливисто захохотал.       Надменный мальчишка! Верит, что исправит его. Какая наивность и глупость.       — Ты же знаешь, я не убиваю просто так.       Только если Питер прикажет. Или кто-то ему навредит. В этом вся правда. Но никто же не расскажет главный секрет наёмника?       — Может, по тако? Я знаю одно место, — Уэйд достал сигарету из пачки, найденной у грабителя в кармане, снял маску и закурил. — Там кладут много соуса. Пиздатая вещь. Спасибо большое.       — Ты о чем?       — Обо всём.       Спасибо, спасибо, спасибо.       Спасибо, что вытащил меня из тьмы. Спасибо, что стал моим светом. Спасибо, что не ушёл.       Уэйд никогда не признается, что тот диалог в переулке был настоящим спектаклем. Он всегда узнает своего Паучка, даже если перед ним будут десятки идентичных клонов. Только его Паучок излучал такой свет.       Питер же боялся признаться Уэйду, что тот диалог напомнил ему день, когда весь чёртов мир забыл, кто такой Питер Паркер. Питер испытал настоящую панику, представив, что Уэйд забудет, кто он такой.       Уэйд целовал Питера с нажимом. Питер вцепился пальцами до побелевшей кожи в бедро наёмника, отвечал на поцелуй. Уэйд приподнялся, прижимая к себе Питера, надеясь, что не причинит много боли. И опустил его на спину, прямо на грязный пол. Хотя мало кого это волновало. Грязный пол был последней проблемой в их огромном списке.       Оставался незакрытым вопрос.       Что, блять, происходит?       Уэйд провёл ладонью по бедру Питера. С легким нажимом раздвинул ему ноги. Коснулся рукой члена через костюм, надавил на него.       Да, у них однозначно проблемы.       Такое — противозаконно.       — Обещаешь, — на выдохе спросил Питер, когда Уэйд переключился на его шею, — что не уйдёшь?       Уэйд отстранился, нависая над Питером. Серьезно посмотрел ему в глаза. Кивнул, продолжая поглаживать член Питера. Паркер закусил губу, в его взгляде читалось: «больше, больше, больше».       Больше ощущений. Больше прикосновений. Больше Уилсона.       — Я весь твой, Питер. Ты же знаешь.       Qué será, será.       Они так зависимы друг от друга. Катастрофа неизбежна. Следовало догадаться, что они придут к этому. Вопрос был лишь в том, как скоро? И насколько можно было отстрочить их смерть?       Хорошо, что им не приходится думать о том, насколько их возможные отношения опасны. Они оба — ходячие бомбы замедленного действия. Оба излучают опасность. Не нужно подписывать контракт, снимающий ответственность с одной из сторон на случай смерти другой. Они оба взаимно виноваты.       Питер нуждался в его прикосновениях. Нуждался в его любви. В его страсти и жизненной энергии. В заботе и фанатизме. Питер Паркер нуждался в Уэйде Уилсоне.       То, что они сейчас делали — самый странный способ сказать: «я люблю тебя, хочу быть с тобой и убью любого, кто тебя коснётся». Питер подсознательно понимал, что готов пойти на этот шаг. Пойти против своих принципов. Такое однажды случалось, хоть и не дошло до конца. Но в данную секунду, в момент, когда Уэйд коснулся губами его члена, всё ещё скрытого за костюмом, Питер понял, что готов на что угодно.       Уэйд Уилсон готов умереть ради Питера Паркера.       Питер Паркер готов убить ради Уэйда Уилсона.       Он не сдержал стона. Не видел никакого смысла. Он видел смысл в том, что делал Уэйд. Как и Уэйд, делавший самый странный минет в истории своего существования.       Но Питеру нравилось даже больше, хоть и хотелось снять чёртов костюм.       Уэйд знал, чего хотел Питер. Знал, как одежда мешает, прямо сейчас он и сам готов был разрезать костюм катаной. Но такая игра ему нравилась. Нравилось, какое наслаждение получает Питер от незначительных действий. Нравилось, как Питер нуждается в нём.       Зависимость. Настоящая зависимость.       Всё-таки они не выдержали. Питер, ёрзая от накатывающих ощущений, пытался снять с себя костюм, намокший от слюны внизу. Уэйд согласен. Ему лишь хотелось дать Питеру того, в чём он нуждался больше всего.       Уэйд помог стянуть с Питера костюм. Как же ему хотелось снять свой! Ужас, как он сдавливает. Всё вокруг мешало. Даже воздух.       Уэйд взял в руку член Питера. Питер приподнялся, потянувшись к лицу Уэйда. Коротко поцеловал. Уэйд стал водить рукой вверх-вниз, осторожно касаясь большим пальцем чувствительной головки. Питер шумно выдохнул. Когда Уэйд стал ускоряться, Питер открыл рот, выдыхая тихие стоны, а Уэйд, воспользовавшись случаем, поцеловал Питера.       Как он и хотел. Ловить не только его улыбку, но и стоны.       Питер погружался в ощущения. И хотел большего. Больше Уэйда Уилсона в его жизни. В его мыслях. В нём самом.       От таких завуалированных способов сказать: «я хочу, чтобы ты, наконец, трахнул меня» очень смешно. Питер бы рассмеялся сейчас, если бы не чувствовал, что вот-вот кончит.       От действий Уилсона сносило крышу, срывало тормоза. Рационально мыслить не получалось. Контролировать себя тоже.       Уэйд прекрасно понимал Питера. Будто, помимо судеб и сердец, воссоединились их разумы. Он чувствовал, что Питер близок к развязке. И, разорвав поцелуй, опустился к бёдрам Питера.       Уэйд замедлился. Питер хотел схватить его за руку, умолять продолжить, готов был скулить и унижаться, лишь бы Уилсон сделал с ним хоть что-то. Мимолетная смена, на секунду остановка, Питер бы и не заметил, если бы не чувствовал всё сверхостро. Всё было проделано с таким профессионализмом, что можно похлопать. Уэйд взял в рот член Питера, добивая Паркера новой волной чувств.       Нет, всё-таки, что-то в их жизни пошло не так.       Питер провёл рукой по голове Уэйда, не надавливал, потому что считал, что Уэйд сам решит, что ему делать, хоть в глубине души Уэйд и хотел, чтобы Питер так сделал. Они слишком странные для друг друга.       Питер взял руку Уэйда. Поднёс ко рту. Целовал пальцы, благодарил за то, что происходит, потому что больше ничего не мог. Пошлое причмокивание, повышающаяся громкость стонов Питера — заполнили пространство помещения. В ушах звенело. Питер прикусил палец Уэйда, а затем кончил.       Уэйд позволил Питеру сделать это. Обмякнуть от накатившей волны оргазма. Медленно упасть в его объятия. До этого дня они ни разу не обнимались, а сегодня дважды — до того, как Уэйд отдрочил Питеру и после. Жизнь интересная штука. Знали ли они когда-нибудь, что всё так обернётся?       — Могу я?..       Питер не понял, что начал говорить. Но Уэйд шикнул на него, крепче прижав к себе.       Может ли он сделать то же с Уэйдом? Снести ему систему, уничтожить каждый винтик, сделать зависимым и уязвимым? Может ли он сделать хоть что-то для Уэйда Уилсона?       — Стыдно признавать, но я уже. Ты меня добил своим отсосом пальцев.       Питер усмехнулся и потерся лбом о плечо Уэйда. Да, всё-таки, в жизни случаются интересные моменты. Вряд ли они оба думали о том, что когда-нибудь их напряжение зайдёт до такого.       Питер отстранился от плеча и поцеловал скулу Уэйда. Нежное прикосновение, полное любви и признательности.       — У тебя правда встал, когда я пришёл за тобой? — с улыбкой спросил Питер, заглядывая в светлые глаза Уэйда.       Уилсон кивнул. Провёл рукой по вспотевшему лицу Питера, убирая пряди, прилипшие к щекам.       — Ты реальный псих, Уэйд Уилсон.       — Нет, дорогой мой Питер, псих здесь ты, потому что позволил мне сделать с тобой грязные делишки. И, что самое страшное, ты этому рад.       — Что поделать? — Питер пожал плечами. — Я воспользовался случаем. Спина-то у меня теперь не болит.       Уэйд рассмеялся.