apocalypse

признаться честно, минхо боготворил редкие школьные поездки на экскурсии в те или иные места их городка, потому что можно было выбраться из серых стен осточертевшего детского дома и почувствовать себя обычным подростком. беззаботным подростком, без горького прошлого и безвкусного настоящего. но больше всего минхо ценил такие моменты за то, что можно было лишний раз побыть вместе с чаном, разделив дорогу туда и обратно. одноклассникам в такие моменты до них дела не было — они, как правило, стекались в самый конец автобуса и просматривали журналы для взрослых, популярную «запрещенку» у детей их возраста. учителя же, кажется, про подопечных и не вспоминали вовсе — все живы и возвращаются в полном составе, а значит поездка удалась более, чем успешной. чан хоть и значился авторитетом в местных кругах и так или иначе был вынужден зависать с остальными одноклассниками, редкие моменты единения с минхо не променяет ни на незаконно протащенный алкоголь, ни на замусоленные страницы порнографии. все потому что дороже мирно посапывающего на его плече затравленного отличника ли минхо ничего не было. он оберегал его сон, и сам прибывал в умиротворении и спокойствии. минхо не так часто удавалось обвить тонкими руками плечо чана и, тяжело дыша в чужую шею, зарываться под рукава растянутого свитера и прощупывать выступающие вены, обрисовывая замысловатые узоры. — теплый, — бан крепче прижал к себе минхо, все еще стараясь делать это незаметно, чтобы не вызвать подозрений. он бросил беглый взгляд на салон автобуса и удостоверившись, что одноклассникам попрежнему нет до них дела, быстро чмокнул минхо в щеку. даже в почти кромешной темноте было заметно как порозовели бледные щеки парня. ли в ответ лишь сильнее вжался в чужое плечо и крепче зажмурил глаза, из-за чего его ресницы бесконечно трепетали, как и все внутри. у чана от вида такого минхо внутри все переворачивалось и стягивалось в тугой узел из чувств и эмоций. самых нежных и неподдельных. минхо был как зашуганный котенок, которого вечно хотелось оберегать. чем чан и занимался почти с самого первого дня как ли оформили в их интернат. по тихо шипящему на весь салон радио заиграла совсем несвойственная модным тенденциям мелодия. она обволакивала и проникала глубоко. слова было сложно разобрать, но пели, вроде, на английском. чан честно старался вслушаться, но выходило так себе. а минхо к удивлению мычал что-то в такт. — ты знаешь, кто это? — конечно, это cigarettes after sex, — заключил минхо и продолжил тихонько напевать незнакомые чану строчки. — и не стыдно тебе такие слова произносить, молодой человек? — беззлобно упрекнул старший. — и не стыдно тебе не знать такое, челодой моловек? — в свою очередь передразнил минхо. — у них такие чудесные песни… а какие текста… в общем, грех не знать! — а ты у нас что-то кроме классической музыки и литературы знаешь? — чан почему-то находил забавным доводить минхо. парень фырчит, хмурится и устало закатывает глаза. он понимал, что чан не хотел его обидеть или задеть, но драму надо было немного поломать. иначе все слишком сладко, а для жизни сиротских детей это роскошь. недостижимая роскошь, к которой минхо так хотел стремиться и которую он находил в чане ежедневно. он был его маленьким домом, безопасным убежищем. для чана минхо был всем самым драгоценным. от высветленных под палящим солнцем кончиков ресниц до шершавых пяток, стоптанных босыми прогулками по крышам детского дома.

***

минхо остается совершенно один в дождливый майский день, когда все мальчишки уезжают на баскетбольный матч — их школе частенько выделяли билеты на всякие спортивные мероприятия, с этой частью досуга проблем не было. к сожалению или к счастью, но ботаника минхо подобные сборища мало интересовали, поэтому в такие моменты единения он позволял себе распластаться на старой кровати в комнате в обнимку с новой книжкой, взятой из библиотеки. теплые захватывающие истории о какой-то недосягаемой жизни увлекали куда больше всего остального. не считая чана, конечно. но вот чана мячи и сетки очень даже интересовали. ли недовольно хмурится своим мыслям и перекатывается на спину, пытаясь сосредоточиться на тексте. однако его покой нарушается в ту же секунду. в дверном проеме вырастает чан с магнитофоном наперевес. — ты чего это тут делаешь? почему не с остальными? — минхо опешил и все, что ему оставалось сейчас — глупо хлопать глазами, глазея на чана. — я сказал всем, что неважно себя чувствую, — бан подходит к кровати минхо и садится, размещая рядом магнитофон. — смотри, чего достал. — ах, не уж то украл? — да куда мне, выменял у худрука на пол-блока сигарет, — важно заключает чан и вздергивает подбородок. — до вечера он в нашем распоряжении. чан возится с полминуты с новым предметом техники и, раздраженно пыхтя, все-таки включает проигрыватель и ставит его на тумбочку. минхо узнает трепетную мелодию почти сразу. внутри что-то щелкает, и он смотрит на чана. он бросил все, достал проигрыватель и отрыл где-то диск, чтобы побыть вдвоем. он устроил им… свидание? парень перебирается на колени чана, жмется в объятиях и совсем не хочет отпускать. чан за подбородок обращает лицо ли к себе и тянется к губам. он осторожно проводит по контуру языком, неспешно проникая. ему хотелось насладиться каждым моментом. минхо был очаровательно робким и стеснительным, когда они оставались наедине. он почти никогда не проявлял инициативы, просто привык доверять чану. и сейчас, когда бан стягивал с него колючий свитер, минхо обнимал себя руками и мелко дрожал, то ли от холода, то ли от волнения и колкой неуверенности в себе. — ты такой красивый, минхо, такой замечательный, — чан опускается горячими поцелуями к шее, потом еще ниже, к ключицам, не упуская и сантиметра нежной кожи. места прикосновений сразу же наливались краской, что порождало внутри чувство удовлетворения и странного наслаждения. чан без преувеличений чувствовал себя самым настоящим художником. минхо был его музой и чистым холстом. в пунцовых пятнах заката и маковых линиях рассвета. любовь чана и минхо была чем-то запретным, страшным, но от этого самым трепетным и искренним. и, конечно же, им приходилось в разы сложнее, чем сверстникам, где притяжение между парнем и девушкой разъяснялось на уровне инстинктов или вырезок из всяких книжек. парням же приходилось действовать на ощупь, исследуя тела друг друга, понимая, что делать нужно, а как лучше не стоит. и было в этом что-то запредельно интимное и «свое». то, что не уйдет дальше серо-зеленых стен комнаты и воспоминаний, которые потом будут гореть румянцем на щеках. но даже в таком случае они были впереди: они знали друг друга. чан знал, где надо было надавить, а где касания могут доставить минхо дискомфорт. минхо не терпел прикосновения к животу, но таял от поцелуев в шею и вечно жался к чужому телу, прячась в сильных руках. чан любил целоваться до звездочек перед глазами и покалываний кончиков пальцев. любил, когда минхо забвенно стонал, утыкаясь в шею старшего. чан стянул пижамные штаны минхо вместе с бельем, а после расстегнул свои штаны. он взял в ладонь оба уже плотно стоявших члена и, довольно ощутив бархатную горячую кожу, начал двигать рукой, пытаясь выстроить хоть какой-то темп. вряд ли такое покажут в пресловутых журнал или расскажут на задах интерната за пачкой сигарет. но там и не покажут, как от неумелых действий дрожат слезинки на концах ресниц. там не покажут, как дрожит чужое тело в руках, а стоны эхом отдаются в голове. — я сейчас… — между очередными стонами выдавил из себя минхо. чан из последних сил тянется к тумбочке и хватает первый попавшийся листок, чтобы через мгновение поймать в него белую жидкость. минхо невесомой тенью оседает в руках чана, благоговейно смыкая глаза, слабо улыбаясь. такой вот разморенный и довольный минхо был для чана самым лучшим подарком и наградой. он был единственным смыслом в жизни нелюдимого сироты. — стой, ты что, взял мою домашку по математике?! — минхо гневно встрепенулся и быстро высвободился из чужих объятий. — я ее полдня делал. — значит, в этот раз сделаешь еще быстрее, — чан засмеялся и спрятал испорченную работу в карман брюк. — ты невыносим, бан кристофер чан. несмотря на все, минхо чувствовал себя самым счастливым. чан чувствовал, что он дома.