Журавль по небу летит

      Наверное, не доверять человеку, который тебя чуть не убил – закономерно. Закономерно отводить глаза, закономерно одергивать руку от лишнего касания, закономерно молчать, даже когда слова толкаются в горле.       _Не_ закономерно ехать из горячей и тихой Сицилии к сибирскому черту на рога, чтобы этого самого человека спасти.       Олега эта _не_ закономерность душит. Или душит простреленное легкое, напоминающее о себе каждый раз при неловком движении. Или, может быть, душит разбитый, затравленный взгляд Разумовского (Он больше не может назвать его Сережей.), его неловкие попытки извиниться, горячие слезы, которые совершенно не трогают и ледяные, изломанные пальцы.       Он дает сам себе шесть месяцев, три дня проторговавшись с совестью и почти проиграв ей. Надо остаться, чтобы отдать какой-то неясный, но безумно тянущий долг (Олег прекрасно знает, что никому ничего не должен).       Часы сливаются в дни, дни в недели. Он рассматривает причудливые тени на потолке, попеременно проваливаясь в дрему, залитую ярко-красным маревом. Ему снятся полуязыческие-полукафедральные соборы и ворох черных, смолистых перьев прямо на вырубленной из известняка спине.       К концу шестого месяца хочется стянуть кожу прямо с костей. «Это был не я». («Оно было тобой. Оно и есть ты»). Олегу нужно пару дней, чтобы все организовать. Билеты, карточки, поддельный паспорт. Его тянет в родной Питер с чудовищной, пожирающей все внутри силой и, если честно, нет ни причин, ни желания ей сопротивляться.       Когда он перешагивает порог дома, крепко сжав в руке дорожную сумку, внутри даже не екает. Там теперь, видимо, нечему екать. (Разумовский проснется с утра и начнет его искать.) Дальше все сливается в быструю мелькающую кутерьму: поезда, аэропорты, снова поезда, таможенница, вглядывающаяся в его лицо слишком долго, пункты обмена валюты и дешевый кофе из автомата. А потом он шагает в промозглую и дождливую питерскую осень, и что-то огромное и очень тяжелое словно падает с плеч.       Олег снимает маленькую однушку в спальном районе, почти не переживая за деньги, обстоятельное наемническое прошлое оставило после себя... неплохой депозит. Начинаются однообразные серые будни: чтение книг, готовка еды на небольшой кухне с ограниченной утварью и размышления о поиске какой-то работы. К наемничеству не вернёшься, только не тогда, когда тело скрипит и звенит на каждую резкую смену погоды, постоянно светить лицом не хочется тоже, а еще гнетет так и не оконченное образование. Решение приходит как-то само. За год жизни в Сицилии он неплохо подтянул итальянский и этого хватает, чтобы переводить коротенькие статейки и поддерживать накопления. Днем все почти хорошо.       А ночью… Перья, ладан, красное. Перья, порох, красное. Перья, кровь и, почему-то, испуганные глаза Игоря Грома. Разумовский выстрелил в него пять гребанных раз и тут же отвернулся. Гром же смотрел до конца. Смотрел с каким-то странным удивлением и острой жалостью.       (Или Олегу хотелось, чтобы жалость там была.)       Мысли о майоре догоняют не сразу. Это, наверное, что-то из области нездоровых привязанностей, в которых он большой мастак. Сначала приходит странная вина, она звенит в голове постоянно, слово назойливое насекомое. Потом идет горечь. Смирение. Снова вина. Обжигающее желание что-то исправить. Смирение.       Спустя бесконечно долгое Олега тянет на улицу. Просто ходить. Не с конкретной целью, а так, бродить, разглядывая давно _не_ знакомые барельефы и вдыхая колючий, морозный воздух. Это помогает не думать хотя бы недолго. Но «не думать» не помогает забывать.       Он замечает Грома случайно. (В пяти миллионом Питере. Самая маленькая вероятность, да). Часов в десять вечера посреди Михайловского парка. Смаргивает несколько раз и продолжает движение, чтобы не привлекать внимания. Уже дома приваливается к двери, сдирает шарф с горла и пытается вдохнуть. Венеция падает на него могильной плитой, погребая под собой все мысли и чувства. Горит не только грудь, кажется, что глубоко в сращении мышц горит каждая чертова пуля.       Это повторяется. Снова и снова. Они сталкиваются на узких улицах. В парках. На набережных. Вот Гром с собакой. Вот он один. В шарфе и без. Олег старается не выходить в центр и все равно сталкивается с майором на самом краю Адмиралтейского района. После пятого раза появляется странное желание подойти. (Глубоко внутри – желание, чтобы его наконец поймали.) После десятого желание делается настолько невыносимым, что он закрывается в квартире почти на две недели. И даже пьет.       В самом начале марта становится все равно. Он сидит на лавке в Михайловском саду, рассматривая купола Спаса. Не спится уже третью ночь и под веками зудит, словно туда забились песчинки.       – Я думал, что ты умер.       Олег, конечно, узнаёт этот голос. Не потому, что помнит. Скорее просто потому, что узнаёт. Поворачивает голову и поднимает взгляд, упираясь куда-то в район Громовского подбородка. Ему хочется что-то сказать, но от холода голос скорее всего сел окончательно, и он просто ползет глазами выше: по щетине, впавшим скулам и маленькому оранжевому угольку сигареты. Прямо глаза в глаза.       – Я увидел тебя еще тогда, в первый раз и подумал, что сошел с ума, – майор продолжает спокойно, словно не было теракта на Дворцовой площади или Венеции, словно они старые знакомые, – А нет. Вот он ты. Почти живой.       Олег рассматривает чужое лицо, усталое, но странно просветленное и не может никак найтись. Сглатывает несколько раз, открывает рот и... так и не находится. Это все кажется очередным затянувшимся сном. (Ему почему-то чертовски не хочется просыпаться.)       – Я…, – он прокашливается, дым от чужой сигареты продирает горло, – я один. Без него.       Игорь ухмыляется себе под нос. Выбрасывает сигарету в урну и грузно садится рядом.       Вдали раздается колокольный звон.