.
6 февраля 2022 г., 20:40
Жил на свете храбрый один белый рыцарь — тёмные кудри, пыльный плащ по ветру и лук со стрелами, потому что рыцарь этот был охотником. И дар у него был не совсем рыцарский.
Сердце у этого рыцаря было таким жарким, что горело в его грудной клетке, распаляясь от малейшего дуновения ветра. Тело от этого пламени нагревались ужасно сильно, так сильно, что рыцарь носил перчатки и закрытую одежду, дабы никого ненароком не обжечь. С годами он научился контролировать своё сердце, которое, впрочем, всё равно нужно было кормить. Сухими ветвями и дровами, или же звериной — и не только — алой кровью — никто уже и не скажет точно.
Рыцарь странствовал по свету, спасая деревни и леса, людей и волшебных существ, всюду оставляя осколок своего горящего сердца. Но он не обращал на это внимания, потому что это для него и не было важно — главное, что он важен людям, и их благодарность питает душу и пламя.
Рыцарь не был бы рыцарем, если бы за ним не таскался, точно утёнок за мамой-уткой, один волшебник. Плащ его постоянно мельтешил перед глазами рыцаря, мешал зажигать костёр или целиться из стрелы, раздражая. Волшебник любил забавы, пение ветра и волков, блеск стали и звон монет… Он любил всё и всех, его сердце было точно большая, бездонная пропасть, вмещающая в себя любовь ко всему живому.
Иногда, когда рыцарь грелся у костра и ел приготовленную на его углях дичь, волшебник садился рядом почти вплотную и рассказывал полнейшую бессмыслицу.
— Кто воин, у того сердце большое, а сердце кипит любовью, кипит так, что в любви и тонет, умирая, — мурчал волшебник, после чего исчезал, оставляя после себя запах дерева и пыли, а в мыслях рыцаря что-то тревожное.
Волшебник страсть как любил загадывать загадки, но рыцарь их никогда не разгадывал, и волшебник отвечал на них сам. Загадки сыпались, как первый снег осенью, строчки летели по ветру. Рыцарь считал их глупыми и бессмысленными, а волшебник, пиная камушки и прыгая по кочкам, сам их пропевал и отвечал же на них.
— Пламя тает от печали, одиночество грызёт. Посмотри-ка, милый, в дали — там она тебя уж ждёт, — пропел как-то волшебник прямо на ухо, едва не касаясь устами виска, после чего тут же исчез.
Он исчезал сразу, как только рыцарь завершал свой очередной поход. Волшебник был его верным спутником, без которого королевство казалось тёмным и мрачным, а солнце светило тускло и печально. Будто бы волшебник был благославлением перед битвой с очередным чудовищем.
Рыцарь был спокоен в компании волшебника, даже не подозревая о том, что тот никакое не благословение, а самое настоящее проклятье, которого все боятся и страшатся, стремясь уйти от него, скрыться.
Волшебник тот был смертью, едкой и холодной, с ледяными руками и дыханием, мёртвой душой и иссохшим сердцем, на которое дунешь — и оно тут же развеется по ветру пеплом и слезами. Касание волшебника было смертельно, так что он кутался в свой плащ, провожал души мёртвых и потеряных в последний путь, не связываясь с жизнью. Он дал себе слово не касаться живых, не забирать трепещущий огонёк жизни.
И держал это слово ровно до тех пор, пока не встретил храброго рыцаря с костром вместо сердца. Каждый раз волшебник провожал его в тот самый последний путь, но каждый раз рыцарь одерживал победу, оказывался ловчее и сильнее, смекалистее, ловко уворачиваясь от его хладных объятий.
Он игрался со смертью, каждый раз её обманывая, а смерть в ответ игралась с ним, не давая себя касаться, распевая загадки и стихи.
Хотелось дотронуться нестерпимо. Вам знакомо чувство того, что когда вам что-то запрещают, хочется сделать это назло? Назло открыть вон ту дверь, которую приказали строго-настрого не открывать или назло достать те вкусные конфеты, которые припрятали в шкафу «на праздник»?
И однажды рыцарь назло снял перчатку и проворно накрыл щеку волшебника ладонью. Костёр вспыхнул, пламя взревело, осыпая искрами траву и плащ волшебника, который уже увернулся от касания, испуганно уставившись своими древесными глазами на рыцаря.
Десять ударов сердца они смотрели друг на друга, и рыцарь готов был начать извиняться, как вдруг волшебник резво, точно ласточка, налетел на него и сжал в крепких объятьях, роняя рыцаря на мягкую траву и тихо смеясь, и слезы его тихо шипели, растворяясь в племени.
Костёр внутри груди рыцаря даровал жизнь и горел ослепительно ярко, не давая рыцарю погибнуть и сумев отогреть даже ледяные длани самой смерти, которая теперь целовала и радовалась, касалась и млела.
Так смерть впервые познала тепло и заплакала, радуясь тому, что наконец-то за многие, многие годы согрелась у уже родного костра.
