Полынь и сахар

      В Прокампурском порту пахло специями, пахло горячим вином и жареным мясом. Здесь пахло восточным питьем, зовущимся кахве, пахло пылью, дегтем и деревом, и железом. Пахло немытым телом, мочой, холодной морской солью, рыбой и водорослями. Пахло курениями для десятков богов и богинь. Горьким табачным и сладким дурманным дымом. Хлебом. Огнем.       Касар давно не бывал здесь. Он помнил порт как свои пять пальцев – повороты и проулки, скользкие доки, таверны, лавки и бордели.       В корабельных снастях занималась заря. Стояла странная тишь.       Сонный часовой-дворф у ворот в толстой высокой стене спросил, куда он идет и как его звать. Касар ответил, что звать его – Касар Ликиир, и что он сын Алатора. Из сырой ниши, где сидела на ступенях, показалась еще стражница. Она была человеком. Коротко остриженные волосы у нее были сплошь седыми.       – А, – сказала она, – ты. И правда Алаторов сынок. Давно тебя тут не было.       Касар поклонился ей. Когда он повернулся и пошел вниз, к морю, никто его не окликнул.       Пики у стражников Прокампура всегда были чистые, острые. Блестели нагрудники. Когда они проходили парадом через город перед очередной казнью, то ловко избегали взглядов из толпы.       Ноги сами вели Касара по улицам. Портовый рынок уже кипел жизнью – собирались прилавки; аккуратные горки специй, каких не найти на Рубиновом, дорогие копченые листья, имен которых Касар не знал или забыл, рыбы с пустыми глазами, кто-то уже выковырял из ракушек мелкое мясо и жарил в чане с жиром и травами. Выкладывали понемногу сушеных грибов, овощей, засахаренных фруктов – была середина зимы. Плескались котлы еще холодного масла, грелись хлебные печи.       Касар не спал с прошлой ночи. Усталые рыбаки, рассчитавшиеся с торговцами, провожали его взглядами без любопытства и возвращались к трубкам и разговорам. Он купил горячее ягодное питье у толстой девочки в ярком платке. Она не знала его языка или была немой, но показала на пальцах цену и зачерпнула себе кружкой из того же котла.       Касар показал на себя и сказал:       – Касар.       Она кивнула и ничего не сказала в ответ. Рассвет портовый рынок встречал в гуле – и, одновременно, в тишине.       Когда Касар подошел к знакомым тяжелым дверям, уже рассвело и шел холодный зимний дождь. Таверна звалась Винной Ладьей, но ни вина, ни весел в ней не было. Был еще с вечера выметенный пол, пустые столы, храпящий на лавке пьяница и еще двое – то ли ранних пташек, то ли поздних гуляк.       У того, что сидел к Касару спиной, были длинные черные волосы с ниточками седины. Он подвязал их для удобства голубой лентой, но узел распался, лента скатилась по волосам на его спину. Уши у него были круглые и человечьи. Когда Касар вошел, он рассмеялся, усталый.       Касар не узнал его даже тогда.       Вторая была... Странной. Касар задержал на ней взгляд. Уши у нее были гоблинские – широкие, розовые внутри, с волнистыми, будто оборванными краями – но сама она была из табакси. На теле ее, правда, не росло шерсти. Кожу покрывал мелкий, полупрозрачный пух и вздрагивающие над раздвоенной губой кошачьи усы. Что-то с ней было не так.       Она держала голову как королева.       Она была обернута в темный бархат и кружево.       Она была портовой шлюхой. Как и ее друг.       В Касаре зашевелилось узнавание. Он прислушался к хриплому смеху – черноволосый заговорил, повел тонкой белой рукой и едва не смахнул со стола кружку. Ему бы стоило окунуться, смыть с себя чужие руки и отправляться в постель, но он ждал чего-то. Может, еще одного моряка; а может, пока лысая табакси доскажет свою историю. Может, пухлую трактирщицу Марину чтобы прикрикнула и прогнала обоих по комнатам.       Может, кого-то, с кем у него был уговор – или не было, но как будто был или должен был быть.       Или, может, Шек вообще ничего не ждал, а просто ленился и не хотел вставать.       Касар прошел к ним и уселся на лавку верхом, как на лошадь, и улыбнулся. Человек не сразу его узнал. Скользнул взглядом по волосам, по глазам и лицу, по сетке шрамов на подбородке и шее, по коричневым рукам. Его взгляд уцепился за чешуйки, выглядывающие из-за ворота Касаровой туники.       – Да ладно.       Касар наклонился к нему поближе.       – Шек.       Тот рассмеялся. У него были, в самом деле, тонкие бледные губы – Касар знал это. Сейчас они были накрашены розово-красным, как спелый яблочный бок, но он все равно знал.       Табакси звали Мурити. Касар фыркнул в поданную поцеловать ладонь.       – Что, правда?       Она улыбнулась.       – Нет.       Голос у нее оказался глубоким. Касар понял тогда, что Мурити, как и Шек, была старше его.       Конечно, ее не вправду звали Мурити. А Шека не звали Шеком.       Только Касар был Касаром.       Он поцеловал бархат ее костяшек между смешками. Руки... Лапки ее были сладко надушены. Ногти на пальцах были звериные – тонкие и колючие.       Они поделились с ним завтраком: жирными жареными колбасами, кислым хлебом и пивом.       Шек зарылся рукой в кудри на затылке Касара, пока тот рассказывал о дороге по побережью, о холодных дождях и темном море. Они посмотрели друг на друга.       Касар улыбнулся.       – Сколько?       Шек улыбнулся ему в ответ.       Комнаты были чистые, явно жилые – письменные принадлежности на столе в углу, стопка конвертов, несколько книг; баночки и склянки косметики, бритва, кисти. На сундуке лежал незнакомый Касару инструмент – с полым деревянным телом и металлическими пластинками вместо струн. На спинке стула сох теплый коричневый плащ.       Шек взял Касара за руку пока они поднимались по лестнице. Когда они вошли, Касар вдруг прижал его к себе – спиной к груди – и шумно выдохнул Шеку в плечо.       Моряки делали так. Внезапные, странные порывы нежности – особенно командиры, особенно прокампурцы. Это вовсе не значило, что Шек дорог им; но он был горячим, он был живым, его можно было коснуться, можно было усадить к себе на колени и гладить его плечи, и спину, и податливые бедра. Наслаждаться теплом.       Касар, правда, оставил руки на месте, где они обхватывали Шека поперек живота. Так тоже бывало. Без спешки. Редко были нужны только объятия и поцелуи, но бывало и так.       – Я...       Он начал, но не закончил. Что-то его задушило.       Шек погладил его руки. Заметил еще шрамы: зажившие, от ожога, и свежий, от пореза, внутри теплой ладони. Еще чувствительный, темно-розовый.       Так тоже бывало у моряков. У командиров.       – Я давно не давал никому себя трогать. Попал в... Влип в такую гору дерьма во Флане, ты не представляешь. И до этого был один. Долго.       – Я не тороплюсь. А ты?       Касар теперь ровно дышал ему в шею.       – И я не тороплюсь.       Кожа его была покрыта темно-зеленой чешуей – крепче, как броня, на плечах, спине и груди, снаружи локтей и колен, сбоку на бедрах. В сгибах рук и ног, на животе и в паху она истончалась, была прозрачной и гибкой. Пока Касар носил одежду, то казался обыкновенным полуэльфом.       Ногти у него были обычные, не звериные, зубы тупые как у людей. Глаза тускло, зелено светились в темноте. Как маленькие зеркальца.       Шек держал зубами острый кончик Касарова уха. Касар хрипло, быстро дышал и толкался в его руку. Когда Шек согнул пальцы вверх, раздвинув губы Касара, тот задрожал.       – Хорошо?       – Х-х... Да. Еще.       Шек улыбнулся.       – В постель?       Касар замотал головой. Шек прижимал его к стене у двери – их наверняка было слышно в коридоре. Они оба были одеты, но Шек видел, как двигается его рука у Касара в штанах. Ему было горячо – гибкая чешуя внутри Касаровых бедер была гладкой, раскаленной, его влажный член утыкался Шеку в ладонь. Он согнул пальцы на себя еще, и еще. Между его рукой и телом Касара, и между его пальцами, у Касара внутри, и между их ртами, было скользко.       Шек склонился ближе к его шее. Ему подавались навстречу, вцепившись в рубашку на плечах.       – Хочешь, чтобы нас все слышали?       – Шек...       Касар отстранился, откинув назад голову.       – Да?       – Говори. Мне нравится.       Шек рассмеялся.       – Точно хочешь, чтобы все знали.       Касар повел еще бедрами и сжал в себе его пальцы.       – Может, и хочу.       Шек был осторожен. Он осторожно сдвинул вбок зеркало и склянки, переложил на сундук кисти и бритву. Его руки были все еще влажными и пахли Касаром. Он осторожно отставил в угол стул с коричневым плащом. Его руки все еще пахли как будто морской водой.       Потом он положил ладонь между лопаток Касара, где бугристая чешуя вросла в кость и превратилась в горбатые острые хребты. Шек тихо погладил ее. Огладил и выше – шею, затылок, медные кудри. Потом он впечатал Касара грудью в стол.       – Да, – тот хватал ртом воздух после удара, – да, да...       Касар захлебнулся еще одним стоном когда Шек собрал в кулак его волосы.       – Тч-ч...       Касар рассмеялся.       – Заставь.       Шек сразу сунул ему в рот три пальца, почти в глотку, так что Касар едва не подавился ими. Они были солеными.       – Займись пока.       Касар шумно выдохнул носом. Он принялся, не выпуская их изо рта, вылизывать пальцы Шека. У него был мягкий скользкий язык.       Другой рукой Шек спустил штаны Касара до колен. Ему вдруг захотелось поцеловать его спину – гибкую изумрудную чешую между наростами лопаток – и он поцеловал. Она была горячей, пахла кожей, но на язык была как металл, как будто клинок, нагретый телом.       В одной из склянок, сдвинутых в угол стола, у Шека был вязкий бальзам.       Когда он сжал ягодицу Касара, тот укусил его пальцы. Они оба засмеялись.       Когда Шек склонился к его затылку и провел языком по сетке шрамов, а потом выше, сначала к челюсти, потом к красно-коричневому уху – когда Шек уперся грудью в спину Касара, тот задрожал. Скользкая ладонь Шека мяла его зад. Касар подался к нему, еще и еще, как если бы Шек был уже внутри его. Стоны его, приглушенные рукой во рту, были задушенными, высокими, частыми.       Шек не собирался раздеваться или давать себя раздевать. Касар его не просил.       Кроме объятий и странного признания в самом начале, все было как раньше; прежде чем он ушел, прежде чем на его коже выросли шрамы... И все равно. Шек был осторожен.       Касар всхлипнул и застонал когда пальцы Шека скользнули в его зад. Он сжался вокруг них и выпустил руку Шека изо рта.       – Больно?       Касар шумно сглотнул.       – Н... Нет. Нет. Все хорошо.       Шек рассмеялся в его шею. Его рука, мокрая от чужой слюны, снова нашла член Касара, он сжал его между двумя пальцами.       Кожа его ладони сморщилась от жара и влаги.       Касар жадно толкался бедрами – вперед, в его руку, назад, где Шек осторожно растягивал его. Когда он толкнулся вовнутрь тремя пальцами, Касар вскрикнул и уронил голову на стол. Шек видел, как вздымались его плечи. Как он дышал, как будто всем телом.       – Может, все-таки кровать?       Касар попытался повернуться к нему, и Шек вынул из него пальцы, помог ему, подхватив под колени и стянув до конца штаны. Ровная зеленая чешуя на груди у Касара делала его похожим на змею. Он облизнул губы. Плечи его упирались в стену.       – Возьми меня. Здесь. Если можешь...       Он опустил руку вниз и раздвинул в стороны темные, вспухшие от возбуждения и от ласок Шека губы. Капля влаги стекла между ними, по ягодице Касара и на стол.       – Если могу?..       – Не руками.       – Хочешь, чтобы я разделся?       Касар ощупал его взглядом. Он сам был полностью голым, уже позволил Шеку коснуться себя всего.       – Нет. Нет, не хочу, можешь просто...       Он повел в воздухе рукой, которой до этого раздвинул себя. Шек расстегнул несколько нижних пуговиц на рубахе и приспустил штаны. Член у него был небольшим. Касар снова облизнул губы.       – Да, – сказал он, и, когда Шек вошел в него, еще, – да, пожалуйста, да, да...       Внутри Касар был тугим и горячим, и, когда их бедра соприкоснулись, Шек снова удивился чешуе. Касар подвинулся ближе к краю стола и сел, вцепившись Шеку в плечи. Шек обнял его спину.       – Так?       Немного вперед и вверх. Они все еще были лицом к лицу, и Шек видел, как у Касара закатились глаза. Он улыбнулся.       Касар вздрагивал, и хрипло стонал, и хватался за него руками, и просил еще, и еще. Когда он почувствовал внутри себя жар семени, то хрипло рассмеялся, а потом подавился вздохом, когда Шек снова огладил рукой его живот, и горячее бедро, и член. Шек не отстранился от него. У Касара внутри было горячо и мокро.       Между их телами, между задом Касара и яйцами Шека, стекало вязкое семя.       Шек не выпустил Касара из своих рук пока тот не задрожал, не выгнулся и не вскрикнул, схватив полные кулаки его рубахи и волос. Потом он обмяк, спустив со стола ноги и уткнувшись Шеку в грудь.       – Ну?       Касар фыркнул.       – Что?       – Теперь ты пустишь меня в мою же постель?       Касар хрипло рассмеялся.       – Касар?       – М?       Он сидел на постели Шека. Они оба только что умылись, но в комнате еще пахло потом и семенем.       – Ты сегодня не спал. Оставайся.       Касар улыбнулся.       – До рынка недалеко. И стража, оказывается, меня помнит.       Шек фыркнул.       – Еще бы они забыли...       – Так ни с чем и не поймали, знаешь. Ну и хорошо. Катись в Бездну их Прокампур.       – Что хорошо, это верно. Тебе еще твои руки нужны. Да и мне...       – Нравятся?       Он засмеялся.       – Очень. Уже не такие ловкие, правда. Не пытался еще ничего стащить.       Шек посмотрел, как Касар с усилием сгибает и разгибает кулак, пряча и открывая вновь длинный шрам. Его это, кажется, не повеселило. Он закрыл глаза.       – Ты прав. Спасибо, я... Я останусь.       Шек откинул одеяло рядом с собой. Кровать его скрипнула когда Касар улегся рядом.       Ему снова снились сны. Если бы Касар мог чувствовать во сне досаду, он бы почувствовал – досаду, и злость, и бессилие. Те несколько недель, что шторма бушевали над домом Ликииров, ему было спокойно. По временам он не спал, прислушиваясь к дыханию сестры за стеной, или подолгу сидел в раздумьях в кухне или дворе. Только, когда сон настигал его, то все равно был пустым и темным. Бесплодным, как сухие семена.       Полным покоя.       С тех пор, как Касар умер, ему не снилось больше ничего – только Денлор; или, когда с ним не было Денлора, болота под Фланом.       Денлора с ним больше не было.       Не было ничего, кроме болот. Между деревьев виднелись молочные сумерки – зимняя Прокампурская заря, холодная и соленая. Топи с чавканьем пожирали битые остовы кораблей, которые древние великаны вытащили с морского дна и бросили гнить кругом городских стен.       Болота в снах у Касара пахли дымом, сладкой железной гарью, смертью, едкой кислотой, старыми вшивыми тряпками. Болота пахли стоячей водой, теплой и душной, пахли прелыми листьями, сырым подземельем, жжеными волосами и костью, пыльными камнями мостовых. Они пахли соленым, наступающим с моря, холодом. Пахли грибами, плесенью, разложением.       Касар стоял по щиколотку в вонючей воде. Сапоги текли. Он знал, что будет дальше. Ему уже жгло шею.       Его накрыла на миг громадная тень крыльев – и снова исчезла в зарослях.       Ему хотелось сжаться от страха. Казалось, будто его сейчас вырвет. И все-таки – он стоял, прямой как жердь.       Дракон был не таким, как раньше. Он каждый раз был тем же. Он каждый раз был – тем же, и другим.       Черная плоть, оплавившаяся с кости, открывшая пустую глазницу и мясо мозга. Шипение и рык. Когти, дерущие воздух.       Красный червь языка и темнота в алой глотке. Кошмар застыл, давая Касару себя рассмотреть, и Касар смотрел – завороженный, отупевший от ужаса.       После него всегда оставалась боль. Боль и смерть.       Дракон обернулся к нему, изогнув змеиную шею, и Касар упал – с плеском, назад. Он успел отползти только на несколько футов прежде чем смерть настигла его.       Шек проснулся от того, что Касар ударил его во сне – потом закричал, метнулся и свалился с узкой постели, запутавшись в одеяле. Шек смотрел, приподнявшись на локте, как Касар пытается отползти назад. Словно бы от чего-то.       На плече у Шека к завтра, он знал, расцветет синяк.       – Эй.       Касар обнял себя за колени.       – Касар?       Он не плакал и не кричал, но мелко трясся, часто дыша. Колени он прижал к груди, руками закрыл голову, все тело его было – зеленый змеиный клубок.       Шек все еще был голым, а Касар стащил с них двоих одеяло. В окна бился ветер.       Шек встал, а потом поднял с полов и Касара. С моряками так бывало. С командирами. С прокампурцами.       Что было с ним там, во Флане? Шек вдруг представил, как Касара пытаются сжечь – обливают маслом, кидают в костер, запах паленых волос и кожи. Или, может быть, колдовство – сияющий огненный шар над ладонью мага.       Шек обернул одеяло вокруг них двоих. Касар вцепился в него, в голые руки. Потом, словно впервые увидев Шека – поняв, что не один – уткнулся лицом в плечо.       – Касар?       – Да.       Пальцы его дрожали.       Шек нахмурился. Он вдруг представил, как кто-то хватает Касара за плечи и роняет лицом в огонь. Разве он не лишился бы тогда глаз?       Может быть, в горячие еще угли, чтобы держать его голову там, внизу, чтобы он задохнулся дымом. Похоже.       Да – похоже, что так.       Шек очень устал.       – Сможешь снова уснуть?       Он знал, что Касар не скажет ему правды, что, даже если они вернутся в постель, он уйдет пока Шек спит.       – Можешь просто сказать, чтобы я ушел.       Пальцы Касара все еще дрожали. Шек нахмурился. Он не любил быть таким, не любил так говорить – но он устал, и он хотел спать. Касар сам отпустил его и отошел на шаг.       – Хорошо, – сказал Шек, – уходи.       Касар стал одеваться. Нашарил штаны под столом. Шек упал на кровать, еще теплую от их тел.       – Мне правда, – сказал он, – очень жаль.       Касар замер. Он поморщился, как будто от боли. Медленно выдохнул.       – Не говори так.       Шек пожал плечами.       – Хорошо, не буду.       Ему и вправду было жаль, но он все равно уснул еще прежде чем Касар закрыл за собой дверь.