Будь так любезен, сдержи обещание.

      Темно и страшно. Холодно, чертовски холодно. Я умер? Даже чувствуя тупую глубоко в сердце боль, ощущение внутреннего опустошения, казалось, было в тысячу раз больше. Разве после смерти возможно чувствовать что-либо? А чувство пустоты, это тоже от того, что тело уже остывает где-то на обочине дороги, или в лесу, повешенное крепким, смазанным мылом канатом? Звучит... жутковато. Но если после смерти настигает вечная пустота и скука, без эмоций и чувств... Как-то даже неинтересно получается. С другой стороны, нет чувств — нет боли.       «Нет, я не умер» — Осаму досадно приоткрывает глаза, ещё не совсем понимая, что происходит вокруг. Парень лежал свернувшись в тугой клубок, будто став на пару размеров меньше, на какой-то скамейке парка, чувствуя, как его тело бьёт крупная дрожь усталости, страха и холода. Стоило ему осознать, в какой реальности находится и вспомнить события минувших часов, глаза его рефлекторно распахнулись, а ссадины на руках и коленках быстро дали о себе знать. Грудь сдавило нахлынувшими эмоциями. Кажется, Дазай вырубился на лавочке в парке не сумев совладать с усталостью, когда убежал. Он убежал..       Будет ли Мори злиться? Осаму не хотел такой жизни. Конечно, его существование в детском доме было просто отвратительным, именно поэтому он сбежал оттуда, в поисках хорошей жизни. Как наивно. Как будто этот большой «взрослый» мир будет лучше. Он ничего не имеет, у него ничего нет. Куда он пойдет?        Жить у господина Мори оказалось не лучше. Иногда мелькало в голове такое отчаянное ощущение, мысль, что судьба намеренно издевается над ним. Она смеётся над его страданиями. Раньше это было страшно, теперь — смешно. Он смирился.       Если бы не Огай, парнишка бы уже давно гнил в земле. Если даже и остался жив, то скорее всего, скитался бы по городу, изнуряемый голодом, холодом и чувством одиночества. Возможно, его ждало светлое будущее. Возможно, если бы он отказался и не пошел, его бы спас кто-нибудь другой. Но надеяться на авось.. сомнительно. Что уж там говорить о сладких несбыточных надеждах.       Он обязан ему. Должен ему. Он зависит от него. И как же это бесит. Как же выводит из себя сам факт того, что Осаму привязался к нему. Что Осаму при всей своей ненависти, при всей своей горящей неприязни к Огаю зависит от него. Неприятное чувство. Ужасное, невыносимое, но ты не денешься от него никуда. Мы все от чего-то зависим, и что-то зависит от нас. Как бы это не было отвратительно, это так.       Но ведь все кончено. Да, шрамы останутся на теле и душе, как напоминание о его мучениях. Они будут напоминать о его никчёмности ещё долгое, долгое время, скорее всего, всю жизнь. Стоит подумать не о прошлом, а о будущем, что ему теперь делать, куда идти... ну же, оптимизм и тяга к жизни, где ты? Перед глазами была пелена мутных слез. Кожу жгло ледяными порывами ветра, немного затянувшиеся старые раны болезненно кровоточили, совсем тонкими струйками окрапляя белые, слегка пыльные бинты и одежду на теле багровыми пятнами. Осаму до хруста в костяшках сжал кулаки. Всё кончено. Всё кончено, кончено...        По небу плыла полная, круглая луна. Такая большая и выделяющая на фоне звёзд, от того невероятно одинокая. От безысходности Осаму набрал в лёгкие побольше холодного воздуха, чувствуя, как он обжигает горло ему вдруг захотелось кричать. Но не в силах выдавить и звука он закрыл лицо ладонями и выдохнул, так резко, что лёгкие зажгло ещё сильнее и...       — Осаму, Осаму...       Нет.       — Как же так? — Человек в черном плаще шумно вздохнул, а вот Осаму замер, не смея даже дышать.       Почему.. Почему ты..       Сзади подошёл человек. Он ещё ничего не сделал, но Дазай непроизвольно содрогнулся всем телом как от вылитого прямо на голову ведра ледяной воды. Как же я ненавижу тебя, ты причиняешь мне столько боли, как я хочу сжечь все, что связанно с тобой, все места на теле, которых ты касался, убить тебя, как же я чертовски...       Холодная ладонь приземлилась на дрожащую макушку и ласковыми движениями провела по волосам. — Пойдем, Осаму. Пора вернуться домой. — Огай медленно провёл руками по влажному бледному лицу вниз, к шее, и мягко обхватил его со спины обоими руками. Этот жест можно было расценить как объятье, но оно было холодное и поддельно нежное, так что больше походило на попытку удушения.       ...по тебе соскучился.       — Зачем ты отпустил меня.       Голос его не дрогнул, но сам он задыхался, хватая ртом холодный воздух и отчаянно пытаясь подавить бьющую его тело крупную дрожь паники. Он сходил с ума? Он определенно сходил с ума.       — Этого больше не произойдет. Не позволю. — Голос мужчины мягко сам лился в уши, тон его так и улыбался. Осаму не видел, но отчётливо слышал, как Мори радуется его отчаянью. Как ему хорошо, когда Дазаю плохо. Как ему нравятся чужие страдания. Он уверен, что тогда Огай широко и холодно улыбался. — Я больше не допущу этого.       Он ничего не ответил. А что ему нужно было ответить? Согласится, запротестовать, вырваться и убежать, что? Всё это звучит как бред. Вся его жизни звучит как бред.       О да, ты больше не допустишь этого. Лови меня всегда, когда я вздумаю убежать. Я знаю, что я дорог тебе. Я знаю, что ты используешь меня, как развлечение. Как лучшую свою игрушку. Как бы это не было отвратительно. Если я могу быть полезным хоть в чем-то. Если у меня будет хотя бы малейшая цель жить. Даже такая прискорбная, низкая...       Ненавижу тебя, ненавижу.