Шёлковая клетка

Лань Чжань мало о чём жалел в жизни. Все его выборы так или иначе были добровольными и обдуманными, а сердце и разум принимали решение согласованно, без каких-либо противоречий. Разве что изредка ему приходилось выбирать между стремлениями души и обязательствами имени. И каждый из этих редких раз был связан с Вэй Ином. Они познакомились в юношестве, когда тот был неугомонным весёлым мальчишкой, для которого всякое правило являлось вызовом, а Лань Чжань — ответственным вторым наследником традиций. Они были словно лёд и пламень, а потому чувства, такие очевидные и откровенно взаимные, казались насмешкой над ними обоими. Лань Чжань терпеть не мог насмешек. Это и стало той причиной, по которой назойливые чувства самого раздражающе прекрасного приглашённого ученика были отвергнуты жестоко и бесповоротно. На каждую его тёплую улыбку у Ванцзи был ледяной взгляд, на каждое нежное слово — беспощадное молчание. Когда Усянь открывал душу, Лань Чжань решительно закрывал перед ним дверь. Когда Вэй Ин доверчиво тянул руку, Ванцзи позволял ей беспомощно упасть. После окончания учёбы их жизни разошлись, и Лань Чжань намеренно никогда не интересовался судьбой того единственного человека со стороны, для которого он сам когда-либо значил больше, чем просто имя. Он погрузился в исполнение обязательств первого ученика, каждый день следуя намеченному плану долга и каждую ночь вспоминая лучистые глаза и сияющую улыбку. Год за годом мысленно возвращаясь в пору беззаботного юношества, его разум снова и снова вопрошал: а не сделал ли обладатель ошибку? Не мог бы он последовать за собственным сердцем и счастливым бродячим заклинателем без клана и ордена? Не должен был бы он это сделать? Но время шло, и сердце уже не так часто сжималось от тоски при звуках чьего-то весёлого, столь неуместного в Гусу смеха. Время шло, и отчаяние отступало перед смирением с собственными выборами. Время шло, и перспектива брака по расчёту с достойной заклинательницей уже перестала рвать душу на куски. Время шло и вело с собой смуту. Сейчас никто не называет это войной. Мелкие стычки между кланами, споры за территорию и борьба за сомнительное верховенство — не война. Все против всех в карусели политических интриг — просто жестокая детская забава и временная проблема, которая решится сама по себе, когда каждый клан осознает бессмысленность волнений. Единственная важная деталь небезопасного настоящего — сохранять видимость силы, не показывать ранений и не оставаться беспомощным на виду даже самых безобидных людей. Особенно, если ты занимаешь высокий политический пост в заклинательском мире, как, например, Лань Чжань. Поэтому, истекая кровью от сложного сражения с могущественной нечистью близ богатого уезда и парочкой особенно агрессивных заклинателей, Ванцзи ищет убежище. Найти его не так просто в наглухо закрытом городке, где и в мирное время народ не славится дружелюбием и доверчивостью. Лань Чжаня уже мутит от потери крови и голова тяжелеет с каждой секундой, но он не позволяет плечам ссутулиться, а коленям согнуться: упрямо протискивается по тёмным переулкам, выискивая относительно безопасный уголок, где можно схорониться хотя бы на время, чтобы позволить духовным силам исцелить тело. Позже он едва ли вспомнит, как оказался в этом амбаре, набитом хламом и мешками с залежавшимся зерном. Лишь осознав, что вокруг четыре устойчивые стены, а рядом ни единой души, он позволяет себе провалиться в сон. Просыпается, как ни странно, от колыбельной. От своей любимой колыбельной, которую напевает знакомый до сердечной боли голос. Лань Чжань несколько минут смотрит в потолок, пытаясь отсечь реальность от остатков сна, но пение не прекращается. Собрав небольшой запас сил, что удалось скопить за краткий кусочек ночи, он поднимается и приближается к небольшой щели между досками стены, и вглядывается в светлый утренний сад. Там, в цветущих деревьях с завязанными повсюду разноцветными лентами, стоят высокие качели. Они расписаны ярко-красным, солнечно-жёлтым и насыщенно-синим, а на них, задумчиво улыбаясь, слегка раскачивается Вэй Ин. Его взгляд устремлён в пустоту, а блуждающая улыбка кажется отстранённой и нежной, пока он сам мурлычет любимую Ланьчжаневу колыбельную. Куплет почти заканчивается, когда Вэй Ин прерывается на полуслове и лукаво смотрит прямо на амбар, словно чувствуя присутствие другого человека. Ванцзи подавляет желание отпрянуть от щелки: рассмотреть его с такого расстояния всё равно не получится. Вэй Ин вдруг смеётся, заливисто и счастливо, запрокидывая голову к небу и прищуривая в наслаждении глаза. Из дома быстрым шагом выходит служанка. Кто-то из старших, судя по относительно богатому одеянию и величественной осанке. — Господин Вэй, мы вас обыскались! Куда же вы убежали до завтрака, да ещё и в такой лёгкой одежде? Вы ведь простудитесь, — заботливо причитает она, накидывая на плечи мужчины тёплые одеяния. — Лу-Лу, глупышка, как я могу простудиться? — ласково вторит ей Вэй Ин, не делая попыток натянуть рукава на руки. — Можете-можете, как будто я не знаю! Вы заболеете, а мы переживать будем. И господин Ван нас по головке не погладит, коли с вами случится чего. Пожалейте нас, несчастных! Усянь мягко смеётся и снова запрокидывает голову, устремляя весёлый взгляд в небо. У Лань Чжаня сердце сжимается сладкой тоской: так скучал он, оказывается, по этому улыбчивому лицу, по водопаду растрёпанных волос и сумбурной взбалмошности движений. — Лу-Лу, принеси мне завтрак сюда, пожалуйста. — Чтобы вы опять всё курам да голубям скормили? Господин, пойдёмте лучше в дом, я ваши любимые благовония зажгу да вина вам согрею. — Две порции, Лу-Лу, — словно не слыша её, продолжает Вэй Ин, зачарованно глядя на облака. — Сюда, на качели. Служанка расстроенно поджимает губы и со вздохом поправляет на нём теплую накидку. — Только если обещаете съесть обе, господин. Вместо ответа Усянь коротко смеётся и раскачивается на качелях сильнее, снова напевая колыбельную. Лань Чжань следит за движениями служанки, что торопливо уходит обратно в дом, и чувствует лёгкую тревогу от этого яркого, искреннего, но такого неуместного веселья. С другой стороны, разве Вэй Ин не всегда был таким: счастливым без повода, открытым и дерзким? Одну из принесённых порций Усянь приносит в амбар и ставит на пол, при этом не озираясь и не выискивая чужого присутствия. Лань Чжань наблюдает за ним из-за мешков с зерном, стараясь не выдать себя: всё же прошло много лет с их последней встречи, которая в памяти Ванцзи была болезненным осколком, а уж для жестоко отвергнутого, на тот момент так откровенно влюблённого Усяня и того хуже, наверное. — Нет, он не обидится, — вдруг говорит Вэй Ин, аккуратно пристраивая приборы на тканевую салфетку рядом с тарелкой. Ванцзи отмечает, что вблизи его запястья кажутся особенно тонкими. — Я выбрал всё мясо, потому что Лань Чжань мясо не любит. Он поднимается и осматривает результаты своих трудов, а потом неожиданно машет куда-то в сторону: — Ой, прекрати, я не потерплю претензий от того, в чьём существовании сомневаюсь. Лани могут оценить и неуклюжее гостеприимство. Разворачивается и уходит, аккуратно притворяя за собой двери. Ванцзи вместо еды припадает к облюбованной ранее щели. Вэй Ин усаживается прямо на холодную землю у качелей, хоть и приглаживает под собой полы тёплых одеяний, вероятно, памятуя о просьбах служанки. Потом берёт свою тарелку и ковыряет содержимое палочками, разглядывая его с любопытством. Он подцепляет несколько кусочков мяса и внимательно жуёт, слегка хмурясь, а потом одобрительно улыбается и снова говорит в пустоту: — Да, в этот раз неплохо! Они почти научились обращаться со специями. Тем не менее, он съедает только малую долю своей порции и отставляет тарелку на качели, а потом плавной танцующей походкой уходит куда-то вглубь сада. Сердце Лань Чжаня сжимается сильнее. Его раны оказываются тяжелее, чем он думал, поэтому на восстановление без лекарств и ухода требуется больше времени. Все эти дни он ест еду, которую оставляет ему Вэй Ин, но не показывается ему на глаза, хоть и понимает: тот всё ещё так же романтически привязан к нему, как и во времена их юношества. Ванцзи собирается с духом, чтобы однажды поговорить с бывшим товарищем, однако, чем дольше наблюдает за его жизнью со стороны, тем менее хорошей идеей это ему кажется. Со временем становится очевидно, что Вэй Ин слегка не в себе: приступы его веселья и меланхолии сменяют друг друга без очевидной на то причины, а разговоры с пустотой оказываются привычной частью его рутины. При этом он, кажется, вполне отдаёт себе отчёт о своём нестабильном психическом состоянии. «Лу-Лу, это ты вложила мои рисунки с сакурой в ветви сливы? Хотя зачем тебе это делать, верно? Наверное, снова я заигрался с галлюцинациями». «Я не ем вторую порцию еды, а ношу её в амбар к своему гостю. Да, может быть, гостя тоже я выдумал, и наши крысы жиреют благодаря мне, но ты ведь всё равно будешь носить мне по две тарелки, правда? Пожалуйста, Лу-Лу! Мне нравится дружить со своими фантазиями». «Лао-Ван, дорогой, посмотри какие цветы я нарисовал для тебя! Деревья пели мне, а я рисовал с их слов! Ну постой, не делай такие грустные глаза, я не так уж и безумен, это просто метафора, ну!» И да, Вэй Ин оказывается замужем. Впрочем, супруг к нему снисходительно добр, хоть и очевидно, не слишком в нём заинтересован. Это не удивляет Ванцзи, ведь даже на первый взгляд их разница в возрасте превышает двадцать, а то и тридцать лет. Вэй Ин, очевидно, тоже не питает к мужу чувств более тёплых, чем дружеская привязанность. Он обращается с господином Ваном (главой этого уезда, Лань Чжань узнал его) столь же легко и ветрено, как с любой служанкой, демонстрируя всем им одинаково высокий уровень уважения. При этом рисует ему картины (на которых всегда Лань Ванцзи, но господину Вану всё равно), знает его вкусы в музыке и кушаньях и не боится разного рода тактильностей с ним. Это во многом проясняет для стороннего наблюдателя характер их брака, но не облегчает его принятие. У Лань Чжаня болит сердце от того, какой стала жизнь его солнечного и свободолюбивого Вэй Ина. Даже если его затворничество здесь добровольное, то что за жизнь превратила гениального талантливого заклинателя в полубезумца? Почему его всплески радости и счастья столь искренни, но столь редки? Почему он ходит с грустной мечтательной улыбкой от одного края сада к другому, пока служанки со скорбными лицами умоляют его одеться теплее? Почему его талисманы, что он рисует десятками, испытывая всякий раз в одиночестве, оказываются им же сожжены в костре, даже если работают? Почему его боевые движения, которые он иногда повторяет, никогда не оттачиваются с применением духовной силы? И почему каждая тоскливая мелодия на флейте усугубляет его безумие? — Отец! Юноша в дорогих одеждах кланяется Вэй Ину, едва тот оборачивается на приветствие. — А-Юань! — счастливо улыбается Усянь и раскрывает объятия. Мальчик кидается в них и устраивает голову на его плече. — Как ты вырос! Чему нынче учат в ордене Цзян? Он усаживает юношу прямо на землю и распрямляет складки их одежд, любуясь то на них, то на самого гостя. — Ты всякий раз говоришь, что я вырос, отец! — смеётся мальчик. — Но мы не виделись всего полгода. Я специально замерял, мой рост не изменился ни на цунь. — Так я и не про рост, ребёнок! Я про всё остальное. Куда делся мой пухлощёкий малыш, и откуда взялся такой красавец-мужчина? — он улыбается и треплет юношу за щёку. Тот подаётся на встречу движению, и Лань Чжань против воли вспоминает, как Вэй Ин точно так же когда-то подавался навстречу его жестам. — В ордене Цзян учат стремительности и мягкости в бою, а ещё решительности в использовании талисманов, — отвечает мальчик с готовностью, а потом узнаваемо хитро улыбается. — Но тебе ведь не это интересно. Вэй Ин фыркает: — Ну разумеется нет. Всему этому я и сам тебя научить могу, не было необходимости кататься в гуевы дали ради таких умений, — он щипает юношу в плечо и наигранно строго повторяет. — А ну? Чему ты научился, несносный поборник правил? Мальчик смеётся заливисто и счастливо, вытаскивая что-то из мешочка цьянкунь. — Я подружился с племянником главы ордена Цзян и воспитанником ордена Лань. Мы вместе воровали семена лотоса прямо под носом смотрителей, купались в темноте и считали звёзды в озёрах. Мы переписывали книгу рецептов молодой госпожи Цзян Яньли с её дозволения и танцевали на зимней ярмарке в Юньмэне после отбоя. Мы прыгали по крышам и прятались от главы ордена Цзян, а ещё изучили приёмы водного боя и рисовали реки на стенах заброшенных зданий тремя видами юньмэнских красок. Глаза Вэй Ина горят, пока он слушает о приключениях сына. Его лицо проясняется сильнее, чем за все те дни, что Лань Чжань наблюдает за ним. Он едва ли улыбается, но выглядит просто невозможно счастливым, выслушивая достижения юноши. Подарок мальчика берёт осторожно и держит, словно реликвию. — Это лучшие из тех, которыми я рисовал, — поясняет тот, — они яркие и стойкие, а ещё пахнут водой и лотосами, как благовония. — Ты хорошо провёл время? — разглядывая оттенки, интересуется отец. Тон его мягкий и заботливый, но всякому, кто знает его чуть лучше, чем просто поверхностно, было бы ясно, что к вопросу он относится крайне серьёзно. — Я был счастлив, — мальчик сгребает его в лёгкие объятия и добавляет не менее громко, — спасибо. Вэй Ин обнимает его в ответ. — Тебе тоже спасибо. Мне не хватало этих красок. Они сидят в молчании некоторое время, а потом отстраняются друг от друга. — И учиться мне тоже понравилось, — смеётся юноша. — Хотя в вопросе талисманов они не рассказали ничего нового, ты научил меня слишком многому! Усянь смеётся тоже и ложится на землю целиком, хотя сын явно не одобряет этого. — Ты придумал что-то новое? Я обещал ребятам показать твои изобретения, когда мы снова встретимся. Вэй Ин неопределённо машет в сторону. — Всего три или четыре, наверное. Ничего интересного, — он врёт, и Лань Чжань знает это наверняка. Он и сам видел, сколько было потрясающих воображение экспериментов за те несколько дней, что провёл в амбаре. — Ты снова всё сжёг? Усянь молчит, разглядывая плывущие облака. Сын ложится рядом с ним и оплетает руками и ногами в крайне неприличном, на взгляд Ланя, движении. — Прости, — бормочет Вэй Ин. — Я… — Пап. Твои изобретения важны. Не только для меня, для всех. Не уничтожай их, пожалуйста. Что бы там тебе ни шептали… духи, — юноша запинается перед последним словом, и Лань Чжань не знает, почему. — Я рассказал главе ордена Цзян о твоих талисманах. Мне кажется, он даже угадал, что я твой сын. Короткий смешок Вэй Ина рассеивает тяжёлую атмосферу, даже несмотря на то, что он слишком очевидно пытается сменить тему. — Он что-то сказал? — Не успел, мы уехали вскоре после того, как он это понял. Если понял, конечно, — юноша поворачивает голову к отцу и добавляет, — Я обещал госпоже Цзян Яньли, что не передам рецепт её супа ни в чьи руки, но я могу приготовить его для тебя прямо сейчас. Пойдём на кухню? Вэй Ин мгновенно вскакивает с ледяной земли и помогает сыну подняться, после чего они скрываются в доме. Лань Чжань проглатывает ком в горле и строит предположения, откуда бы у его ровесника мог взяться такой взрослый сын, и почему тот проходит обучение в ордене Цзян почти инкогнито. А ещё, задворками сознания надеется, что и в Гусу на учёбу этот видный юноша тоже приедет. Ванцзи показывается Вэй Ину в конце недели. К тому моменту он накопил достаточно вопросов и чувств, а а-Юань уже снова отправился в образовательное путешествие. В тот день Усянь в очередной раз принёс в амбар обед, а у Лань Чжаня уже не было сил прятаться. — Вэй Ин, — говорит он, когда хозяин никак не реагирует на присутствие чужого в обозримом пространстве. — Привет, Лань Чжань, — легко отвечает тот, не выказывая ни капли удивления, — сегодня у нас жареный бамбук и совсем немного курицы, ты не возражаешь? — Нет, — немного растеряно произносит Ванцзи и замечает, что Усянь собирается уходить, привычно затворив за собой двери. — Составишь мне компанию? — Не думаю, что мне стоит слишком много говорить с тобой, — коротко хохочет он. — Но ладно. Подожди, схожу за своей тарелкой. Вскоре они удобно устраиваются на мягких мешках и ведут неторопливый разговор ни о чём. Лань Чжань поражён, с какой лёгкостью Вэй Ин ввязался в беседу с человеком, которого не видел многие годы. Ванцзи пытается вспомнить, была ли у того и прежде такая привычка начинать разговор, словно прошлый прервался лишь на краткое мгновение. Не получается. — Давно ты замужем? — краснея ушами, наконец интересуется он. Вэй Ин отмахивается: — Лет семь? Десять? Может больше. Не помню точно. Наверное, я не говорил раньше: мне пришлось выйти за него, чтобы дать а-Юаню лучшую жизнь. Но нам повезло, лао-Ван хороший человек и действительно позаботился о нас, — он отвечает легко и будто бы даже незаинтересованно, словно не о своей жизни раскрывает тайны. — Откуда у тебя а-Юань? Не в правилах Лань Чжаня задавать столько бестактных личных вопросов, но Вэй Ин так просто раскрывается, а ему самому так интересно и больно, что сдерживаться не получается. — Ты не помнишь? Вэнь Цин перед смертью попросила присмотреть за ним, и я не смог отказать. Они с Вэнь Нином были моими друзьями, да и как бы я смог бросить двухлетнего ребёнка в лесу? Ванцзи не очень понимает, как он мог помнить нечто подобное, но не сосредотачивается на этом вопросе, а пытается восстановить в памяти лица тех Вэней, что учились вместе с Усянем в Гусу. Как давно это было! — А твои родители? — О? Они умерли ещё до того скандала с орденом Вэнь. Когда у меня появился А-Юань, я уже несколько месяцев путешествовал один. Вэй Ин активно ковыряется в еде и снова почти ничего не ест, хотя говорит открыто и свободно, даже не прерываясь на диалоги с «духами». Его тонкие запястья притягивают к себе взгляд Лань Чжаня, как и бледная кожа на острых скулах. — Ты боялся, что бродячий образ жизни помешает воспитать мальчика? Усянь удивлённо вскидывает на него взгляд, словно этот разговор у них был уже не один раз, и он поражается, что приходится вести его снова. — Нет, я боялся, что тёмная энергия повлияет на него, если мне придётся за нас драться. В голове Лань Чжаня мгновенно складываются пазлы: почему в тренировках Вэй Ина нет ни одного отголоска духовной силы, почему тот использует другие талисманы и почему музыкальное заклинательство усугубляет его безумие. — Ты ступил на иной путь. Вэй Ин вдруг весело смеётся, а на глаза его наворачиваются слёзы, пока он, смеясь, тыкает палочками в собеседника. — Ты так говоришь, словно у меня был выбор! Но ты же знаешь, Лань Чжань, это просто случилось, — он по-доброму улыбается своему недоеденному рису. — Я правда хотел бы воспитать А-Юаня, как это сделали родители со мной: свободным ветром в мире людей и заклинателей. Но после потери Золотого ядра всё, что я мог дать свалившемуся на меня ребёнку — только отравление тёмной энергией и всеобщее порицание. Он ведёт плечами и встряхивает волосами. Вся его поза кричит о том, что их беседа для него почти светская и ничего незначащая. Лань Чжань с болью замечает, что у того в тарелке не убавилось риса. Теперь вдруг стала ясна причина худобы Усяня: он почему-то просто не желает есть заботливо приготовленную для него еду. Постойте, после потери Золотого ядра? — Доставшиеся от родителей деньги закончились довольно быстро, всех Вэней недолюбливали, а а-Юань только и мог выговорить, что он Вэнь Юань: никакую няню было не найти. Зарабатывать ночными охотами с ребёнком за спиной и тёмной энергией в арсенале не очень-то безопасно! Я ведь говорил, что приторговывал талисманами, но далеко не каждый тёмный талисман можно зарядить так, чтобы несведущий народ мог использовать. Как бы я воспитал ребёнка, когда нам едва хватало на кров и еду? Хорошо, что лао-Ван влюбился в меня так сильно. Представляешь, как мне повезло, что он не просто захотел меня как наложника, а взял бродячего заклинателя без роду и племени в мужья? Обеспечил нам безопасность от политических распрей и дал моему мальчику шанс стать настоящим заклинателем, хоть и недолюбливает их. Это дорого стоит! Я очень благодарен ему за заботу. Лань Чжань оглушён свалившейся на него информацией. Краем сознания он подмечает, что Вэй Ин часто упоминает, будто бы Ванцзи уже должен всё это знать, но не может придать этому значение. Сейчас имеет смысл только то, что годы, потраченные Лань Чжанем на совершенствование духа и тела, были для Вэй Ина испытанием и гонкой приоритетов. У Ванцзи пересыхает в горле от вопросов, которые он больше ни за что не хочет задавать. Впрочем, Усянь и сам на них отвечает: попросту не может остановиться, обретя интересующегося слушателя. — Муж, кстати, не так плох, — он хихикает, что-то вспоминая. — Поначалу, конечно, меня воротило от всех его поцелуев, но, когда я догадался закрывать глаза и думать о тебе на его месте, всё стало совсем просто. А уж после того, как тёмная энергия стала сводить меня с ума, даже близость не могла помешать мне видеть в нём тебя. Наверное, ты был бы в ужасе, если бы правда узнал о подобном, — он снова смеётся и улыбается, качая головой, а Лань Чжань хрипит, пытаясь выдавить вопрос. Что значит «если бы»? — Впрочем, он никогда не был со мной груб или жесток, такой брак, знаешь, ничем не хуже любого другого. Он даже никогда не требовал от меня взаимности, такой великодушный человек! И мои рассказы про тебя терпел и слушал, хоть ворчал, что я слишком много говорю. Лао-Ван помог мне воспитать а-Юаня в достатке и всегда относился к нему почти как к сыну. Он такой замечательный, правда же? Иногда я думаю, что он заслуживал большего. Кого-то получше, чем я. Ванцзи всерьёз задыхается и пьёт из кувшина, который принёс Вэй Ин, чтобы хоть немного смочить горло. Тот же, стряхнув неожиданную меланхолию, снова улыбается. — Зато в последние годы мы прямо по-настоящему друзья! Ты и сам видел, — он широко машет в сторону. — Я уже не интересен ему как любовник, всё-таки он уже не молод, и потому получается так хорошо дружить. Хотя моё безумие его изводит, конечно. Бедняга, не верил, что тёмное искусство требует практики, что без битв тьма пожирает сама себя. Не отпускал меня на ночные охоты, боялся, наверное, что я оставлю его с ребёнком, воспользовавшись порядочным человеком. Но он вообще заклинателей не слишком любит, может, надеялся и меня отвадить? А теперь вот живёт с безумцем, и лишний раз приходить ко мне боится. О, помнишь ту девчонку, что залезла в сад прятаться со своим женишком? Я тогда ещё разозлился, думал она на мои яблоки покусилась? Так она живая, всё хорошо! Я даже извиниться хотел сходить, когда она в себя пришла, но меня не пустила её семья. Хотя я всё равно ей картины послал и талисманы хорошие! И а-Юань конфеты должен был из Цинхэ ей привезти, местные девчонки без ума от тех сладостей. Ты заметил, с тех пор лао-Ван совсем редко стал заглядывать? Да и слуги поразбежались, осталась только Лу-Лу и пара её друзей. С улицы доносится взволнованный оклик, и Вэй Ин оборачивается, подскакивая на ноги: — Я здесь, в старом амбаре! Сейчас иду. Он забирает опустевшую тарелку Ванцзи прямо из его рук и подмигивает: — В следующий раз поговорим о музыке, хочу послушать твоё мнение об одной песне, которую я сочинил. Уже в саду он сталкивается с причитающей Лу-Лу, и до Ванцзи долетает их разговор: — Ну что ты разволновалась, в самом деле? Куда же я от вас денусь, здесь мой дом. — Зачем вы сидели в этом сарае, господин Вэй? Мы с ног сбились, а вы среди хлама прогуляться решили? И опять без тёплой одежды! — Я разговаривал с Лань Чжанем, только и всего. У Ванцзи холодеет внутри: вот и всё, безопасное убежище перестало быть таковым. Но быть может, Вэй Ин выдал его, потому что доверяет служанке? Хотя он ведь ни слова не спросил о причинах присутствия давешнего товарища в старом амбаре, который больше сарай, чем зернохранилище. Он не может знать, что тот ранен и не в силах сражаться с привычной быстротой. Ванцзи тянется к мечу и стискивает рукоять. — Ох, господин, но прежде вы ведь могли разговаривать на качелях или в вашей спальне, зачем же сидеть в холодном сарае! Попросите его в следующий раз зайти в тёплое помещение. Мы и еду сможем ему туда носить, хорошо? О, она считает его просто очередной галлюцинацией Вэй Ина. Лань Чжань выдыхает с облегчением: в некотором смысле безумие друга ему на руку. — Лу-Лу, ты знаешь, какими они могут быть несговорчивым! Помнишь, Вэнь Нин вообще нигде кроме как под вишней со мной не говорил? Поэтому я даже не знаю, — он смеётся, и от этого смеха сердце сжимается в томлении и боли. — Но я поговорю с ним, обещаю. Сегодня он даже ел передо мной, так что, наверное, всё возможно. Лань Чжань отмечает, как ловко он увёл разговор в сторону: ведь ясно же, что Ванцзи не сможет покинуть амбар, не раскрыв своё присутствие. Но на всякий случай делает пометку в уме, чтобы проследить, тепло ли оденется Вэй Ин в следующий раз. Служанка же ласково игнорирует болтовню господина, приобнимая его и ведя в сторону дома, когда тот добавляет: — Ну, в смысле, я надеюсь, что ел он. Или, на крайний случай, я. Я же мог съесть его порцию и не заметить, да? Так уже было, ты не помнишь? Потому что иначе получится, что я разговаривал с гигантской крысой, а я вообще-то, их недолюбливаю. Вдруг Лань Чжань понимает, почему Вэй Ин так легко рассказал ему обо всех своих горестях и фантазиях, почему так удивлялся его вопросам и почему не задал ни одного собственного: он тоже считает его галлюцинацией. Сердце сбивается с ритма, и дыхание перехватывает от осознания: Вэй Ин так часто видел его прежде, что не просто притворился, будто продолжает разговор, а действительно его продолжил. Ванцзи хочет завыть от расцветшей внутри боли, но только прикрывает глаза и отдаётся ей полностью. Что годы сделали с этим человеком… Мог ли Ванцзи предотвратить это, ответив на его чувства в их общем прошлом? Мог ли Ванцзи предотвратить это, если хотя бы не был бы так жесток, выгоняя его из Гусу тогда? Пришёл бы Вэй Ин к нему за помощью? Оказал бы он эту помощь тёмному заклинателю с чужим ребёнком на руках? Никто из них никогда не узнает ответов.

~

Следующий раз не случается ни завтра, ни через день: сначала Вэй Ин вдруг решает сходить за письменными принадлежностями в город и пропадает почти на десять часов, а потом отправляется на праздник драконов, раздавать собственные расписные фонарики. Служанки в его отсутствие певчими птичками порхают по саду, крепче завязывая шёлковые ленты на ветвях деревьев, собирая разбросанные листы с неудачными эскизами и забирая неубранную прежде посуду или забытые в тайниках сладости. Они говорят о молодом господине исключительно уважительно и тепло, из чего Лань Чжань делает вывод, что в этом доме Вэй Ина действительно любят. Из их беспечного щебетания Ванцзи также узнаёт, что положение друга в обществе весьма достойное даже с учётом его безумия: его ценят, к нему приходят за талисманами и уроками мечного боя, ему дарят подарки на улицах и кланяются при встрече. В неспокойные времена межклановых распрей он — супруг главы небольшого уезда — находится в большей безопасности, чем кто-либо из его прежнего окружения. Вдалеке от заклинательского мира и без связи с орденами его не затронут политические интриги, тогда как в случае необходимости он в состоянии защитить себя и от нападения нечисти. Лань Чжань вынужден признать, что Вэй Ин не пленник своего брака, хоть и не любовь свела его с мужем. И, возможно, Ванцзи только подвергает всех жителей этого дома опасности, продолжая прятаться тут даже тогда, когда в этом больше нет необходимости. Наверное, ему пора уходить. — Ох, я… Никогда прежде не мог дотрагиваться до тебя, — удивлённо бормочет Вэй Ин, по старой привычке случайно ухватив его за руку. — Кажется, теперь я окончательно сошёл с ума. Или нет? Это хорошо или плохо? Он обращается как будто сам к себе, не ожидая ответов, но Лань Чжань всё равно их даёт. — Я настоящий. — Да, да, я помню, — отмахивается Вэй Ин, продолжая смотреть, как его пальцы обхватывают нефритовое запястье. — И всё-таки, как же это получилось? — Вэй Ин. Я не мерещусь тебе, — повторяет Ванцзи, но собеседник снова отстранённо кивает, совершенно не обращая внимания на его слова. — Интересно, если я могу прикоснуться к тебе, значит, могу и поцеловать? — он задумчиво постукивает пальцем по носу в знакомом милом жесте. А потом ярко улыбается и качает головой. — Нет, не могу. Я всё-таки замужем, будет нечестно с моей стороны целовать чужих заклинателей, даже если они только в моей голове. В конце концов, я хороший супруг и должен хранить верность моему дорогому лао-Вану. Он у меня этого заслуживает. Вэй Ин отпускает его и смеётся, выходя из амбара, а Ванцзи чувствует, что если бы не многолетняя тренировка выдержки, он разрыдался бы прямо здесь. — Ведь когда я целовался с ним, а представлял тебя, это всё равно был он. И мы оба это знали. А если я сделаю это сейчас, то… — Господин Вэй! Ванцзи вздрагивает и встречается взглядом со служанкой. Та напугано смотрит на меч в его руке. — Что случилось, Лу-Лу? — заботливая весёлость от её оклика сменяется тревогой, когда Усянь оборачивается к ней. — Кто обидел тебя? Стоит ему заметить страх на лице служанки, как глаза его сверкают пламенем и тёмная аура клубится у его ног. — Кто посмел обидеть тебя?! — повторяет он грозно, и дрожь пробегает по спине Ванцзи: таким он его ещё никогда не видел. Теперь ясно, почему девчонка, принятая Вэй Ином за воровку, так пострадала и испугалась: секунду назад тот был весел и мил, но всего ничего понадобилось, чтобы разгневать его до предела. — Думаю, я напугал её, — признаётся Лань Чжань. Вэй Ин мгновенно теряет весь свой гнев и удивлённо переводит взгляд с одной на другого: — Лу-Лу, ты что, тоже видишь его? — Конечно, господин! Такого мужчину в нашем саду как не заметить? Вэй Ин растерянно опускает руки и отступает от Ванцзи на шаг, слегка прикрывая собой женщину. Голос его неуверенный и потерянный, когда он выдавливает: — Так ты… настоящий, Лань Чжань? — Тот самый Лань Чжань?! — ахает служанка. — Господин, так вы и правда сидели в амбаре всё это время? В таком холоде? Ванцзи улыбается краешком губ на такую заботу. Женщина словно в мгновение забыла и о его мече, и о том, что он чужак в этом доме. — Прошу прощения за тайное пребывание. А к холоду я привычен. — Лу-Лу, — вдруг твёрдо командует Вэй Ин без единой улыбки. — Согрей нам вина в комнатах. Служанка слегка удивляется перемене настроения, но покорно кланяется и удаляется без единого возражения. Едва она скрывается в комнатах, Усянь строго продолжает: — Как давно? — Я провёл в вашем амбаре восемь дней. — Зачем? — Был ранен, мне понадобилось убежище. Я не знал, что ты живёшь здесь. Вэй Ин склоняет голову к плечу и невесело усмехается: — Понравилось то, что увидел? Ванцзи опускает взгляд, понимая, что его стыдят за недостойное поведение. — Мне жаль. На несколько минут воцаряется тишина. Аромат цветущих деревьев в весеннем воздухе наполняет сердце юношеским счастьем и желанием верить в чудеса, тогда как горло до боли сжимает тоска по былым временам. Неожиданно Вэй Ин заливисто смеётся. — О чём ты жалеешь, Лань Чжань? — тон его лёгкий и весёлый, хотя Ванцзи и чувствует, сколько отчаяния в каждом слове. — Я… — он вдруг теряется в значениях слов и отвечает так искренне, как может, — о том, что не могу тебя спасти. Усянь улыбается, склонив голову к плечу: — От чего? Лань Чжань и сам не знает. Знает только, что отчаянно скучает по Вэй Ину, как и сам Вэй Ин — по Ванцзи, судя по всем этим мелодиям, рисункам и разговорам, которые тот ведёт с пустотой. — Я бы хотел спасти тебя тогда, — признаётся он. Улыбка Усяня застывает, а взгляд устремляется в пустоту. Он кусает губы, а потом поворачивает голову в сторону и смотрит на кого-то, кого Лань Чжань не видит. Вэй Ин вздрагивает, будто от чужих слов и снова поворачивается к живому собеседнику. — Она права, — произносит он и нервно смеётся, поправляя волосы, — Ты слышал? Ванцзи качает головой. Вэй Ин с добрым смешком произносит: — Я бы не принял твою помощь. Чью угодно, но не твою. Лань Чжань застывает, не в силах вдохнуть, и опускает взгляд в землю. Его горло сдавливают вина и отчаяние, а сердце словно замирает от боли. Верно. Их расставание тогда совсем не предполагало даже дружбы. Вэй Ин тянется к нему и смахивает лепестки сливы с его плеча, едва ли прикасаясь к ткани верхнего одеяния, и мягко добавляет: — А сейчас меня не нужно спасать. Это мой дом. Здесь мой муж, мои слуги и мои качели. Сюда возвращается мой сын. Я… Мы в безопасности здесь. Он не говорит о любви, потому что оба знают: сердце каждого тянется лишь друг к другу. Не говорит о счастье, потому что понимают: вольная птица вроде него не может быть счастлива в самой уютной клетке. Не говорит о покое, ведь духи и тьма всё ещё рядом, такие же пленники сытой жизни, как и их господин. Вэй Ин не нуждается больше в безопасности, как не нуждается в роскоши и слугах: его сын вырос и может защитить себя, его тёмное мастерство велико и опасно, а тело ещё сильно. Лишь разум слегка не в порядке, но разве заклинательская жизнь не отвратит тёмную энергию от его сознания? Однако он всё ещё здесь. Живёт в этом доме, одновременно свободный и невольный. Живёт, подчиняясь собственному безумию, велению совести и дружеской привязанности к тому, кто когда-то протянул ему руку. Не бежит и не мечтает об этом просто потому, что забыл как. Лань Чжань тоже уже не помнит, как жить за пределами сада с шёлковыми лентами на ветвях. Он тоже задыхается, глядя в эти добрые грустные глаза, что снова заволокла дымка отрешённости. Он тоже понимает, что бессилен. Прошло то время, когда Вэй Ин схватился бы за его протянутую руку, вошёл бы в открытую для него дверь или встал с ним плечом к плечу в общей битве. Они теперь дальше, чем когда-либо прежде, хоть и разделяет их едва ли пара чи. Лань Чжань не остаётся на вино, да и Вэй Ин не просит его остаться. Нерассказанными забываются истории о разбросанных повсюду портретах, несыгранными тоскуют придуманные обоими мелодии. Ванцзи покидает поместье главы уезда, а Усянь провожает его пустым взглядом, даже когда он скрывается за поворотом. Было бы гораздо проще, если бы Лань Чжань просто остался для него галлюцинацией.

~

Через три месяца Вэнь Юань прибывает в Гусу на обучение. Ещё через два межклановые распри выходят за пределы заклинательского мира. Достаточно шести недель, чтобы череда зверских налётов и пожаров прокатилась по городам и уездам без единого совершенствующегося в них. Вэнь Юань нарушает сотню правил за раз, стоит ему за ужином услышать, что родное селение было в числе пострадавших. Он срывается из-за стола, растеряв все прежние отточенные манеры, и бежит к воротам, едва касаясь земли. Лань Чжань настигает его там, преграждая путь Биченем. — Времена неспокойные, там опасно. — Ханьгуан-цзюнь! — юноша падает на колени в самом низком из возможных поклонов. — Мой отец… Он не в себе, я должен найти его, я должен защитить его, я должен!.. — Я пойду с тобой, — перебивает Ванцзи, тоже нарушая не одно правило. А затем обнажает меч и встаёт на него. Вэнь Юань, не тратя время на удивление, повторяет это движение. Они прибывают на пепелище уездного города к раннему утру. Осеннее солнце ещё только встаёт из-за горизонта, а прохладная роса переливается в его неласковых лучах. С одного взгляда Лань Чжань понимает, что пожар был непростым: ни одно огниво не создаст пламени, способного стереть дома в порошок. Место, по которому они ступают, не похоже на развалины: лишь чёрная пустыня, полная скорби и тоски. Ни одного тела, которое требовало бы похорон, а только плаксивые ноты флейты, исполняющей Покой. Вэнь Юань идёт на звук и почти не плачет, едва ли озираясь по сторонам на когда-то знакомые улочки, любимые лавки, и дома близких приятелей. Теперь здесь попросту не на что озираться. Дом главы уезда обугленный, но не сметённый в порошок. В нём больше нет окон, да и от стен лишь несколько палок. Вэй Ин сидит на почерневших от пепла качелях посреди коротких головёшек вместо некогда прекрасных деревьев. Он играет, слегка раскачиваясь вперёд-назад, а одинокая слезинка чертит дорожку на покрытом сажей лице. Он играет и даже не замечает, что раскачивается только его тело, а не качели под ним. — Отец! — севшим от облегчения и сдерживаемых слёз голосом говорит Вэнь Юань, и мелодия прерывается. Вэй Ин смотрит на сына печально и устало, а потом улыбается обоим гостям. — Хорошо, что вы вдвоём, — отвечает он тихо. Наконец совладав с телом, юноша кидается навстречу и опускается на колени перед ним, пачкая ученические одежды. Он берёт отцовские руки в свои, совсем не пугаясь призрачной флейты, и заглядывает в его глаза. — Я так волновался за тебя! — Лао-Ван умер, — будто не слыша его, сообщает Вэй Ин. — И Лу-Лу тоже. Я пытался сдержать огонь, но они всё равно отравились дымом. Вэнь Юань сглатывает слёзы и кивает: — Мне очень жаль. Ты не поранился? Вэй Ин медленно моргает, всё ещё слабо улыбаясь: — Мне удалось спасти и похоронить их тела, — он медленно кивает в сторону, где прежде стоял амбар, и Ванцзи видит там два небольших надгробия. — Но у меня не было ритуальных денег. Вы привезли их с собой? Вэнь Юань отрицательно мотает головой и прижимается губами к его испачканным в грязи и саже рукам. — Мы сожжём их позже, в каком-нибудь храме, хорошо? Усянь нежно смотрит на него и вдруг громко смеётся. Ванцзи вздрагивает и видит, что Вэнь Юань всё-таки плачет. — Мы с тобой снова совсем одни! И у нас снова нет денег. И я… — он вдруг запрокидывает голову и смотрит в светлое рассветное небо, делая глубокий вдох. — Я что-нибудь придумаю. — Нет, — ласково отвечает юноша, и в голосе его совсем не слышно слёз. — Теперь я что-нибудь придумаю. Моя очередь заботиться о тебе. Он поднимается и целует отца в лоб. — Мы отправимся куда-нибудь вместе. Будем ходить на ночные охоты и зарабатывать заклинательством, как твои родители. Я больше не маленький, теперь мы сможем всё делать вдвоём. — А-Юань, — Вэй Ин кладёт руку на его щёку с ласковой улыбкой. — Ты ещё даже не закончил учёбу, а я безумный тёмный заклинатель. Нам всё ещё опасно сражаться друг рядом с другом. — Тебе станет лучше, если ты будешь охотиться! Вэй Ин улыбается и качает головой, но ничего не говорит, снова будто бы выпадая из реальности. Прослеживая мечтательным взглядом несуществующие больше очертания. — Вы оба можете остаться в Гусу, — замечает Ванцзи, когда тишина затягивается, а Вэнь Юань начинает всхлипывать слишком часто. — Насовсем или на время, чтобы отдохнуть и закончить обучение. Юноша оборачивается к нему, но вместо робкой надежды, которую Лань Чжань ожидал увидеть на его лице, там сдержанная подозрительность и опаска. — Нам нечем заплатить за это. — Твоя учёба оплачена полностью, — возражает Ванцзи. — А Вэй Ин мой давний друг. Глаза А-Юаня расширяются в удивлении: — Вы… Вы Лань Чжань? Он тут же краснеет, кланяется и извиняется, при этом бормоча что-то про «нужно же было догадаться», а Вэй Ин вдруг снова заливисто смеётся. — Я теперь вдовец, а мой прекрасный Второй Нефрит зовёт меня в Гусу! Мои видения никогда не были столь безумны, как теперешняя реальность! Если бы только ноги не болели так сильно, я бы действительно решил, что вы оба снова мне чудитесь! Он хохочет и откидывается на качелях, держась за почерневшие подвесы, явно намереваясь раскачаться посильнее, но Ванцзи и Вэнь Юань переглядываются и одновременно подходят к нему. Пока первый удерживает качели на месте, второй снова садится перед отцом и спрашивает: — Что с твоими ногами? — Я просто пытался спасти мужа, — с нервным смешком отвечает тот. — Не смотри. Просто пойдём уже куда-нибудь. Перед глазами Ванцзи как наяву встают ожоги, которые наверняка покрывают белую кожу под обугленными чёрными одеяниями, но юноша не спешит увидеть их собственными глазами. — Учитель Лань наверняка выставит меня, как только увидит, — смеётся Усянь и вскакивает с качелей. — Но меня ведь приглашает сам Лань Чжань! Он делает несколько шагов в сторону, где когда-то были ворота, а после падает, словно подкошенный и громко беспомощно смеётся. Пытается встать, но в результате только смех перерастает в слёзы. Из-под задравшихся в беспорядке одежд виднеются кровавые ожоги на голенях, а взгляд его бездумно блуждает по останкам места, которое он много лет считал домом. Вэнь Юань снова опускается рядом и притягивает его в объятия. Вэй Ин слегка дрожит, цепляясь пальцами за ханьфу сына, оставляя чёрные пятна на когда-то белоснежной ткани, и тихо плачет, шепча: — Он умер, А-Юань. Они все умерли. А мне хочется смеяться. Мне так больно, а духи вокруг улыбаются. Я не хочу их видеть. Я хочу домой, но я уже дома. А-Юань. Ты мой сын, ты не должен видеть меня таким, но я… Мне нужно позаботиться о тебе, я должен найти нам убежище. Лань Чжань не пустит нас в Гусу, я не нужен ему там. Да и его ведь здесь нет, правда? Он мерещится мне, ты не видишь его? Скажи, что ты не видишь его! Да и как я могу пойти туда, когда у меня есть муж? У меня есть муж? Ох… лао-Ван умер. Он был моим другом, а я не сумел защитить его. Я похоронил его, но не жёг деньги. Нам ведь нужны деньги, мы не можем их сжечь?.. Он беспомощно всхлипывает снова и снова, теряясь в собственном горе и безумии, а Вэнь Юань явно держится из последних сил. Поэтому Ванцзи опускается рядом и нажимает на несколько точек на теле Вэй Ина, погружая в сон. Юноша ещё несколько минут сжимает затихшего отца в объятиях, а потом кое-как берёт себя в руки и смотрит в глаза Лань Чжаня. — Давай вернёмся в Гусу, — говорит тот, и Вэнь Юань согласно кивает сквозь стоящие в глазах слёзы.