цветение

Когда начинала цвести сакура, на улице действительно становилось прекрасно — запах цветов окутывал закутки, прохладный лёгкие ветер трепал волосы и ласкал лицо, и редкие лепестки, приземлившиеся на кожу, были подобны лёгкому поцелую. Природа дышала, вместе с ней начинал дышать Аято, всю жизнь проведший в своей тусклой комнате, среди документов и бумаг. В это время он бросал все дела, не смотря на их количество, и выходил во двор в одном лёгком кимоно и гэта, словно распутная девица — он мог позволить себе это мгновение слабости, смотреть на заходящее солнце, на его отблески на бесконечной морской глади, на бесконечное цветение сакуры. Время исчезало в этот момент, и казалось, что прошла и целая вечность, и одна секунда... Мгновение, когда лёгкие спирало и не оставалось кислорода для вдоха, а после огромная волна первого вздоха полностью поглащало сознание. Аято хотел провести вечности в этом безвременье. В такие моменты он понимал Сёгуна — мгновение и вечности очень близки и далеки друг от друга. Время скоротечно и тегуче, словно патока. Он хотел... Хотел больше не возвращаться в свою темную комнату, где его ждали бы одни только документы. Такого себя, разбитого и сломленного, Аято позволял увидеть лишь закату солнцу и цветению сакуры. Для Аяки, прислуги, гостей, друзей, врагов и союзников он все ещё оставался оплотом силы и верности. Иногда он брал с собой курительную трубку с ужасно вонючим табаком, вновь садился на подушки во дворе и глядел на солнце. Наблюдал за ослепительно ярким светилом, что с каждой минутой становилось все более мерким, а небо из ярко-малинового становилось холодно-сиренивым — как появлялись звёзды, как на небосклон выходила белоснежная луна и все вокруг становилось холодным и безжизненным. Изредка когда блеск луны вызывал в нем теплые чувства — в те дни Аято становился настоящей тенью самого себя. Но, иногда казалось, что чтобы он не делал, луна всегда будет ближе ему — ее холодный блеск и морозная холодность всегда были присуще ему, как не желал бы он стать горячим и ярким солнцем. Им, в клане Камисато, навсегда останется чужестранец из свободного Мондштата. Когда табак в трубке уже весь истлеет, и даже луна станет морозить не так сильно, только тогда Аято встанет с подушек, отряхнет кимоно от лепестков сакуры и зябко поведет плечами. Дома его ждет семья и прислуга, он знает об этом — что Аяка волнуется о его здоровье, ведь в последнее время старший брат слишком бледен, что Тома вновь посмотрит на него из-под пушистых светлых ресниц и подожмет пухлые губы. Аято не хотел идти туда. Он не знал почему — этому не было причин. На улице давно стало холодно настолько, что лёгкое кимоно не могло спасти, сакура перестала цвести, луна застыла бледным диском на черном небе — ночью мир застывал, а вместе с ним хотел застыть и сам Аято. Застыть навсегда, ледяной статуей, как застывает вода на холоде. И вечность смотреть на рассвет и закат солнца, на печальное уныние луны, на яркие лепестки сакуры. Может быть, с Сёгуном они могли бы найти много общих тем. Аято прикрывает глаза, все ещё стоя во дворе под взором луны, обдуваемый ледяным ветром, и его голова пуста, как никогда. Вот это чувство блаженства, когда мысли не путаются в огромный серый клубок, а эфемерно растекаются по голове, дарую свободу. Может, он слишком много сегодня выкурил табака, так что сам он пропах им... Но Аято желал всем сердцем слиться с природой и стать ее частью. Он мог бы быть ленивой речкой, течь без мыслей и чувств — или быть луной, грустно взирая на людей и думая о том, как пусто и одиноко без солнца. Позади него скрипят половицы, хлопает дверь, слышится дыхание, и плечи обдает теплом — Тома решил проверить, не замёрз ли окончательно его господин от любования пейзажем. Как оказалось, Аято был в шаге от того, чтобы завтра слечь с простудой. Тома дышит, почти зло, растирая холодные нежные руки господина своими — ужасно тёплыми и шершавыми, а сам Аято лишь следует за ним в купальню и тихо улыбается. Его сознание ещё где-то там, далеко от мирских забот, в небесах. Аято опракидывает голову на край небольшого бассейна с уже нагретой водой, рукой сворачивает волосы в один жгут и откидывает их, обнажая шею. Руки Томы вновь касаются его, на этот раз растирая не только господские кисти — не дай Архонт он заболеет. Почти ничего не изменится, разве что поставляемого в их клан табака станет в три раза больше. Аято нежится и закрывает глаза, полностью отдаваясь умелым движением домоуправителя, почти засыпая в горячей воде. И в тот момент, когда Тома отдходит от него, чтобы взять полотенце, в груди что-то обрывается и он наконец выныривает из пучины тягучих мыслей — резко и болезненно, словно окунувшись в ледяную воду. Лёгкие заполняются горячим воздухом купальни, мысли снова спутываются в огромный серый клубок и нет больше всего. Аято тяжело вздыхает и поворачивает голову в сторону Томы, чтобы наткнуться на его объятия — неожиданны и такие приятные сейчас, особенно от него — теплые и домашние. Тома сам весь будто бы создан для дома — он и есть дом, иногда думает Аято, как сейчас, укутавшись в несколько одеял и смотря на ласкового Тому, которые не перестает расчёсывать его влажные и спутавшиеся волосы. Аято ежится и улыбается, сильнее укутываясь — Тома ярко жмурится, и кажется, что нет более счастливого существа, чем он. Они. Иногда Аято любит выходить во двор с курительной трубкой с пахучем табаком, садиться на подушки и смотреть на заход ослепительно светила. Изредка когда его внимание завлекает луна, но когда это происходит, Аято полностью отвлекается от всего сущего и сознание его поглащено только ей. Но все же, каким бы сентиментальным человеком он не был бы, как не любил бы цветение сакуры, навсегда в его душе останется только одно солнце — солнце, что может обнять его и согреть после морозной луны. Тома, что способен отогреть его от самого себя.