Очередная попытка суицида.

Врач тяжко вздыхает, глядя на юношу, что лежал на его кушетке. Закатывает глаза, протягивая немой вопрос "опять?" в своем взгляде. Строка с этим словом буквально пробегалась в радужке. Словно прочитать можно каждую букву. Но, увы, "больной" не смотрел, с устало-прикрытыми веками медленно перегоняя воздух по своим легким. Было ощущение, что эти двое могли общаться с помощью телекинеза, не то, что не слыша. Даже не видя друг друга. Единственное, что чувствуется в этом кабинете - запах медикаментов, стук небольших каблучков, на которых ходил Огай и резина, перчатки из которой он растягивал, надевая на руки. Снова попытка самоубийства. Снова неудачная. И снова мужчине придется спустить это с рук. Он даже не помнит, когда их отношения перетекли во что-то подобное. Во что-то молчаливо понятное только им. Во что-то.. столь вязкое, тягучее, разжигающее изнутри. Что-то, заставляющее чуть ниже живота гореть, а разум притупляться. Плохо, плохо. Вне сомнений, подобные реакции на свое протеже - очень плохо не то, что со стороны морали, но и выдолбленной в мозге рациональности. Но что поделать? Учитывая и то, что последний не был бы особо против.. —Как долго ещё будешь продолжать вести себя, словно ребенок? — на этот вопрос Осаму наконец распахивает свои очи и глядит на мужчину по-детски тупо, заинтересованно. В приглушённо-темном освещении глаза старшего поблескивали, а скальпель, который он взял в руку, казался ещё более внушительным, чем несколько дней тому назад. Это даже заставляет слегка поежиться, но голос не дрогает, кажась куда более уверенным, чем язык тела. Насмешливо протягивает, откидывая голову назад: —Как только мне надоест это, папочка. — тянет это хрипло, нагло, разряжая обстановку. Почти встанывает последнее слово, расплываясь в улыбке, более напоминающей оскал. Слышится шумная усмешка. В несколько мгновений оказывается возле юноши, некоторое время медля, дабы приблизиться вплотную. Скальпель оказывается в стене, стоит ему чуть наклониться. Опирается на него. —Дазай-кун слишком наглый для простого подчинённого, не находишь? Не боишься, что я накажу тебя? — вскидывает бровь, пока в глазах пробегаются искорки безумства, азарта. О Боги, шатен готов поклясться, что эти самые искорки мешались с похотью, которую проглядеть мог только он. —И ты и я знаем, что я не просто подчинённый. Эти моменты напоминают херово заточенный нож, что надрезал чужую плоть. Нож - действия, плоть - их отношения. Какая прелесть. Огай - это, вне сомнений, феерично сексуальный мужчина с подтянутой фигурой и аристократичными скулами. С глазами, отливающими аметистом. Мужчина, рядом с которым Осаму может ощущать себя школьницей, прижатой к стенке. Ведь щеки алеют, снизу горит, а дрожь так и наровит заставить подкосить его ноги. Сам же шатен - небольшое, маленькое исключение в его любви к маленьким девочкам. И им обоим льстит тот факт, что они выбрали друг друга. Хватается за галстук, который с слышным хрустом ткани держится на честном слове. Кареглазый притягивает врача к себе, усмехаясь ему в губы. —Попробуй наказать меня, папочка..