underestimated

Чимин — правильный, хороший мальчик, которого с самого детства приучили быть таким. Напичкали его голову своими устоями, с каждым разом всё больше загоняя его в рамки, научили делать это самолично, лишать себя свободы и счастья, чтобы дарить это другим, всем вокруг. «Ты же не хочешь быть плохим мальчиком, верно?» — вертится в голове фраза, отпечатавшаяся в подсознании, выкованная там и увековеченная годами. Чимин должен слушаться старших, не сметь перечить им, ведь возраст — свидетельство опыта, ума и авторитета, определяющий значимость человека в этом мире. Беспрекословно выполнять их волю, терпеть все неудобства и дискомфорт, оставляя свои желания, взгляды, потребности и комфорт на смертном одре. Вина, стыд и ненависть к себе — вечные спутники юноши. Он терпеть не может свою слабость перед родителями, не может выносить этот полный презрения взгляд старшего брата, который плевать хотел на сраные правила и живёт полной жизнью, делая всё, что захочет. И родители и слова ему сказать не могут. Младший принял на себя роль хорошего мальчика, выслуживаясь перед другими, чтобы получить хоть немного тепла и ласки, похвалы. Но всё, что он получает, это побои и ранящие, разъедающие грудную клетку ядом вперемешку с первосортной, его личной болью слова. «Никчёмный мальчишка!», «У тебя ни стыда, ни совести», «Ничего не можешь сделать правильно» — это то, что он слышит из раза в раз, прежде, чем на него поднимают руку, разрезая воздух свистом, который слышит только он сам. С него не сходят синяки, боль не проходит, не унимается, а давление внутри, огромное огненное ядро всё наполняется, стремительно превращаясь в кратер вулкана, готовый в скором времени извергнуться. Единственное утешение — желанный силуэт во тьме комнаты, стоящий в дверном проёме. Проходит к нему, крадучись, едва слышно пробирается ближе, садится на постель, осторожно, словно самую дорогую драгоценность придвигая Чимина к себе. Красивые тощие пальцы скользят подушечками по щекам, почти неощутимо касаются, поглаживая. Большие пальцы стирают дорожки слёз, обжигающих щёки, а затем их же целуют, пока хрипловатый низкий голос шепчет нежности и слова успокоения, произнося комплименты. В таком положении это выглядит действительно иронично и разбитые сухие губы треснуто улыбаются, а мягкая кожа натягивается, разрываясь ещё больше. Дорожка крови стекает вниз, очерчивая подбородок, но сорваться не успевает. Её перехватывают чужие губы, нежно накрывающие подростковые. В ноздри забивается запах табака и немного выветрившегося дорого алкоголя. Сильные ладони словно змеёй ползут к пояснице, обнимая. Целоваться с разбитыми губами чертовски больно и эта боль жгучими иглами впивается в парнишку каждый раз, любое движение ими причиняет дискомфорт, но сейчас Паку абсолютно поебать. Он отвечает пылко, со всей открытостью и отдачей, трепетом и любовью, что в нём есть. Его ночной спаситель водит по спине ладонями, мягко и аккуратно, старается не касаться синяков и углубляет поцелуй, врываясь своим языком в жар чужого рта, внутреннюю полость которого знает наизусть. Мокро, глубоко и возбуждающе, но всё заканчивается раньше, чем подросток может сообразить. — Повернись на живот, — просят его и поднимаются, явно ища что-то, а Чимин же хороший мальчик, ему не нужно повторять дважды. Стискивая верхние и нижние ряды зубов, медленно и плавно, стараясь не делать лишних движений, он исполняет волю своего гостя. Ложится, опуская голову в подушку, с трудом выдыхая, пытаясь успокоить сошедший с ума сердечный ритм. Румянец на щеках никак не сходит, а губы саднят и пульсируют. Но находится долго в эйфории у паренька не получается, он уже через мгновение чувствует, как его раздевают и внимательно, придирчиво осматривают каждую ранку. В тусклом свете небольшого светильника, стоящего на тумбе, лицо собственного братца выглядит таким сосредоточенным, взволнованным и привлекательным, манящим, заботливым. Каждое его движение преисполнено заботой и лаской, он забирает себе всю боль, помогает, излечивает каждую ранку, окружая своим вниманием и теплом. И за всю свою жизнь любимым Чимин чувствует себя только в такие моменты. Иногда даже намеренно нарывается, портачит, чтобы вновь быть избитым, в настолько плачевном состоянии. Чтобы холодный, равнодушный и ненавидящий днём старший брат вот так посетил его ночью, чтобы наконец почувствовать себя любимым. — Дерьмо, — выругивается Юнги, осматривая расцветающие на теле фиолетовые цветы, сильно контрастирующие с песочной кожей, — я убью их когда-нибудь, — злостно выплёвывает, обрабатывая каждый повреждённый участок. — Ты не сделаешь этого, — слабо улыбается младший, шипя от резких ощущений, — пусть ты и плохой мальчик, это вне твоих полномочий. Мин смеряет его строгим, колким взглядом, но он тут же меняется на сожалеющий, понимающий. И ему опять дарят поцелуй, но уже в лоб. — Ради тебя я бы сделал это, — выдыхает уверенно на ухо, опаляя его пламенным дыханием, — и прекрати думать, что мне на тебя плевать. Их игры с Юнги начались ещё тогда, когда старшему было шестнадцать, а Паку — тринадцать. Тогда они начали осознавать, что чувствуют друг к другу. Безграничное, постоянное притяжение. Такое неправильное, запретное, но такое необходимое, то, которому нельзя сопротивляться. Не сказать, что они очень ему противились, наоборот: скрывать эту тягу друг от друга не получалось. Юнги срывал с его губ поцелуи каждый раз, когда была возможность, терзал их, не отпускал, наслаждался мягкостью и бархатистостью кожи, трогал, не нарушая границ, не заходя далеко, проверяя их общую выдержку. С каждым годом наивные игры становились азартнее, взрослее и развращённее и сколько бы они не старались быть осторожными, однажды оплошали. Мать с отцом заметили и устроили скандал, обвинив обоих, разделили, запрещая видеться и приближаться друг к другу. И это было самым болезненным, что могло быть. С тех пор их игра и её правила изменились. Днём они — незнакомцы, которые терпеть друг друга не могут и Юнги играет куда лучше, бросаясь едкими словечками, замечаниями и причитаниями с утра, после чего уезжает на своём великолепном чёрном байке, не появляясь дома по несколько дней. Как думают Мины-старшие, конечно же. Поздними вечерами он пробирается в комнату младшего, где они могут дать волю чувствам, наслаждаясь обществом друг друга. — Я люблю тебя, никогда не забывай этого, — произносит прямо в губы байкер, чмокнув в них несколько раз. — И я люблю тебя, братец, — хмыкает младший, залезая на колени старшего и сам целует, по-настоящему, с удовольствием, долго, страстно, берёт инициативу в свои руки. Чимину семнадцать, ещё год и он съедет от родителей так же, как и его «плохой парень» и они заживут вместе, вдвоём, и будут счастливы. Однако, это случается раньше, чем подросток предполагает. — «Это последняя капля», — бросает в один из разов Мин, когда снова застаёт младшего избитым до предсмертного состояния. Это не впервые и постоянно теряющий связь с реальностью подросток не придаёт этому должного значения, в голове самому себе шепча, что это несбыточное обещание, пустые брошенные в гневе слова. Но чертовски ошибается. — «Мистер и миссис Мин найдены убитыми в собственном доме этой ночью. Убийца не найден, сыновья несчастных пропали без вести», — доносится раздражающий голос ведущей новостей из телевизора и Чимин тут же выключает его, подходя к возлюбленному и ныряя в его объятия. — Теперь мы сможем быть счастливы. — Вместе. — Всегда.