Hopelessly

      Гоголь однажды упомянул, что на его родине день, начинающийся после обеда, априори становится лучше. Он тогда как раз грелся под июньским солнышком в парке Ямасита, и Сигма лишь глубокомысленно промычал что-то похожее на согласие. Не то чтобы его правда слушали, а не коротали время до встречи с Достоевским. Который в тот раз так и не удостоил их визитом, и его сумасбродного приятеля обломали по всем фронтам. Мелочь, а приятно. И пусть Сигма не злопамятный, он все равно чувствует согревающее тепло в груди, когда сейчас — в Йокогаме сезон дождей — Гоголь плетется к нему в отвратительной ветровке, что скрывает белые волосы, между прочим, безуспешно, и лицо его пропитано настоящей болью. Сигма даже не хочет спрашивать, почему его товарищ (еще одно словечко с родины Николая) выглядит сейчас как облезлый и вымокший до нитки кот. Поэтому он лишь молча кивает, держа все свои язвительные комментарии при себе, и протягивает конверт. Там — неровный почерк, перечеркнутые строчки, — послание для Достоевского. Сигма не против иногда помогать, совсем нет, но ощущение, что его припахали бесплатным почтальоном, все никак не оставляет. На лице Гоголя — помятом и размытом из-за лезущего в глаза ливня — вроде бы вырисовывается улыбочка. Одна из тех, что заставляют Сигму внутренне напрячься и превратиться в страуса, чтобы спрятать голову в песок. Однако, в таком счастье ему отказано — и природой, и тем, что Сигме приходится быть одним из звеньев в их безрассудной преступной группировке. Хотя, называть юродивый квартет преступной группировкой кажется кощунством. И пока Сигма размышляет о том, как побыстрее слинять из этой подворотни, где в двух шагах — живая бомба замедленного действия, а позади — бетонная стена, Гоголь решает убить последние крохи спокойствия сообщника. — Жди заказ сегодня, — весь мир Сигмы на мгновение сокращается до насмешливых глаз Гоголя, и его слова звучат по-злодейски жутко, в сочетании с этим взглядом и пугающе-сладкой улыбочкой. И даже если Сигма перегибает — в конце концов, в реальности Гоголь просто высовывает нос из промокшей ветровки и сообщает это быстро и тихо — перспектива, что открывается после этой фразы, не радует парня. Потому что он ненавидит принимать заказы. Если уж быть совсем честным — старается избегать этой обязанности, и перекладывать обрушившуюся ответственность со своих плеч на чужие. И пусть приемка всегда происходит в их съемной квартире — почти что трущобы, пятый этаж и свободный вход на чердак — Сигме легче, когда он не занимается этим лично. Что уж таить — обычно этим занят Дазай. Вот уж кто точно чувствует себя как рыба в воде, посылая фальшивые улыбочки и раздавая направо-налево указания. Пока в квартире лежат товары — на деле, их возможное пожизненное в тюрьме, или, как считает Дазай, почти стопроцентное пожизненное купание в деньгах, — Сигма всегда напряжен, словно чертова струна. Дазай еще смеет шутить о том, что у Сигмы не то что стакан наполовину пуст, его вообще не завезли. И Сигма обычно — когда не дрожит ночью от постоянных полицейских сирен — лишь презрительно фыркает, припоминая суицидальные наклонности первого. И вот теперь ему снова ждать заказа, и ведь не скинуть ни на кого — Дазай решает какие-то важные вопросы в их легальном (провальном, по мнению Сигмы) бизнесе. Парень плавно вылезает из закоулка, наблюдая за спешащим в йокогамскую даль Гоголем, посылая туда же свои планы на спокойный вечер. Сигма возвращается домой — ну, туда, где можно получить законные пять часов сна — до заката. Впрочем, с этим непроглядным дождем едва ли можно понять, когда утро сменится вечером, но время на телефоне уверенно движется к шести, и теперь он начинает по-настоящему нервничать. Сигма никогда не хотел становиться преступником: пафосные речи под дулом пистолета, догонялки и прятки с йокогамской полицией, чемоданчики наполненные наличными — романтичный флер такой жизни никогда не прельщал его. Но, как и у многих, у Сигмы не оказалось выбора. Он был связан обязательствами, дурной компанией и наивными мечтами о хорошей жизни. И теперь он был вынужден отсиживаться в мерзкой квартирке, которую, сколько ни убирай, чище не становилась и ждать распоряжений от Дазая. Старая добрая схема: получаешь товар — трясешься в панике — Дазай находит покупателя — получаешь деньги. Не то чтобы она никогда не давала сбоя, от ошибок, как считает Дазай, не застрахованы даже гении, (Сигма ненавидит это раздутое эго и мешок с костями, что является его обладателем) но с собственной частью проблем пока не возникало. Особенно с частью, где он становится параноиком, призраком бродя по квартире и мечтая скорее избавиться от товара. И поэтому Сигма пытается вселить в себя хоть каплю уверенности, когда спешит открыть дверь, услышав специальный сигнал — он мог бы закатить глаза, если бы коленки тряслись не так сильно. Нужно отдать ему должное — дверь распахивается сильно и почти что воинственно, (хотя здесь скорее постарался возникший сквозняк) а потом Сигма замирает. Схема дает сбой, когда Сигма впервые встречает напарника своего, вот незадача, будущего супруга. Но, если быть честным, Дазай — последнее, о чем думает парень в этот момент. Он узнает эти рыжие волосы, собранные в небрежный низкий хвост, потому что слышал достаточно дазаевской болтовни, чтобы запомнить описание его заклятого напарника. Правда от чокера на тонкой бледной шее становится немного нечем дышать, а когда на него с усмешкой взирают голубые глаза — Сигма может поклясться, что они чище всех вод токийского залива — то заливается предательской краской. Перед ним определенно точно стоит сейчас Чуя Накахара — тот, кого Сигма никогда бы не посмел включить в их самонадеянную труппу преступников, как минимум потому, что тот был слишком хорош. Сигма ведь не видел его до этого момента. Притягательный образ — тщательно составленный по рассказам Дазая, вымерен и выдержан до почти что обожествления. И не зря — Накахара прекрасен в полумраке прохода, в свободной кожаной куртке и с немного растрепанными прядками волос, что не забраны в хвост. Да еще и смотрит так ребячливо-ласково, в радужке плещется лукавство, и Сигма совершенно забывает о том, что нужно что-то говорить. Он мог бы смотреть на Накахару всю встречу, нет, всю его бесполезную жизнь. Замечать малейшие изменения в выражении лица, млеть от пристального взгляда, наслаждаться даже самыми мимолетными касаниями. Он бы мог… — Дазай не говорил, что его будущая женушка окажется… парнем. … нет, глупости. — Что? — Сигме кажется, что он застыл как типичный герой ситкома — с открытым ртом и комично сведенными бровями. Но он ничего не может с собой поделать, когда первой фразой, которую он ловит из уст Чуи, становится… это. Чертов мешок с костями! Как он смел сделать из него женушку? Нет, подождите. Как он вообще смел разглашать договоренность? — Извини, — Чуя беззаботно пожимает плечами, улавливая шок парня напротив, — Дазай и правда уверял меня в том, что в том контракте фигурирует девушка. Сигма все еще определенно в ступоре. Теперь он беспомощно моргает глазами, пытаясь переварить весь масштаб сказанного и не сгореть от стыда прямо на месте. Он берет себя в руки минутой позже, когда Чуя почти что бессовестно ржет, разглядывая его, и ловит себя на неожиданно приятной мысли — тревога, что въелась под кожу, исчезла. Едва сдерживаемый смех отвлекает, смущение снова накрывает с головой, и привычным душевным метаниям не остается места. — Как он смел? — праведный гнев все же вырывается из него, и он проходит в квартиру, приглашая Чую за собой. Движения несмелы, но природная грация все еще служит ему добрую службу, особенно сейчас, когда хочется произвести приемлемое впечатление. Чуя все еще посмеивается, в уголках глаз появляются морщинки, и у Сигмы на секунду останавливается сердце — готовое, казалось, упасть куда-то в желудок, — чтобы забиться вновь, но в более быстром темпе. Будет преуменьшением сказать, что напарник Дазая понравился ему. Нет, Чуя Накахара в рекордно быстрые сроки — пронзительный взгляд, мягкая улыбка — очаровал его. И о каком впечатлении вообще можно говорить, если его репутация изначально безбожно испорчена собственным будущим супругом? — Склад бинтов? И почему я не удивлен, — Чуя обходит воплощение безответственности Дазая — огромную кучку бинтов, сваленную прямо в гостиной, немного морща нос. Сигма тяжко — долгие и бесполезные уговоры хотя бы немного прибраться — вздыхает. — Знаю, тут отвратительно. — Заметь, ты это сказал, не я, — разводит руками Чуя, с опаской разглядывая балку над потолком, которая, еще чуть-чуть и свалится на головы обитателям квартиры, затем проходит до кухни и решает остановится там. Кухня — место, где Сигма все еще пытается отвоевать порядок, выглядит вполне презентабельно, особенно если сравнивать с остальной частью квартиры. Не то чтобы здесь есть хоть какой-то намек на уют, но Чуя приземляется на стул без ожидаемой брезгливости. — Чаю? — запоздало предлагает Сигма, судорожно ища взглядом что-то съестное. — Я выпил бы вина. Сигма, словно внезапно загоревшаяся лампочка, радостно лезет в один из тайников Дазая — память подсказывает, что в один из особенно мрачных вечеров тот сгрузил в него две бутылки вина. Память так же подсказывает, что Дазай попросил — серьезный тон, в лице не намека на кривлянья, опостылевшие Сигме — сохранить вино для «особого случая». Сигма хватает одну бутылку, решая, что случай вполне «особый», замечая, как в приятном удивлении взгляд Чуи загорается. Голубые глаза блестят в полумраке, невольно приковывая внимание, и Сигме впервые за долгое время хочется сказать Дазаю не привычное ругательство, а простое и искреннее «спасибо». — Шато Петрюс? В жизни не поверю, что оно было куплено. Сигма мнется, понимая, что вино — очевидно очень дорогое. — Я не знаю. Дазай принес его. — Ого. — Накахара немного удивленно приподнимает брови, — Всегда думал, что он больше по виски. Сигма равнодушно пожал плечами; предпочтения Дазая — последнее, что его волнует сейчас, учитывая, как Дазай ни во что не ставит его собственные, продолжая разбрасывать вещи и разбрасываться обещаниями. — Сигма, верно? — он как раз разливает это дорогущее вино по бокалам, когда Чуя легонько касается его локтя. Прикосновение — мягкое и осторожное, такое непривычное после загребущих лап Дазая, который никогда не беспокоится о синяках, оставляемых на теле будущего супруга. В касаниях Дазая всегда чувствуется немного отчаяния, даже когда на лицо надета очередная маска шута. От неожиданности Сигма дергается, проливая немного вина на деревянный и потрепанный стол. Он мог бы заменить его — найти получше, побродив по мебельным магазинам, тем более, деньги в последний месяц перестали быть острой проблемой. Сигма мог бы попытаться вылепить из этой квартиры что-то стоящее, что-то, достойное зваться домом. Но разве в этом есть смысл? Что ему дом, когда он всего лишь игрушка на привязи? Накахара провожает капли вина с толикой сожаления во взгляде, но затем возвращает взор к Сигме. Тот недоволен своей неуклюжестью, внезапно проснувшейся рядом с рыжеволосым, но почему-то чувствует желание как-то оправдаться перед Чуей, как-то отбелить себя в чужих глазах. — Да. Надеюсь, Дазай не успел сделать из меня полного идиота в своих рассказах? — пробурчал Сигма, чувствуя, как тушуется под изучающим взором Накахары. Обычно он не был столь зажат. Пусть ему и не нравилась идея сожительства с Дазаем, встречи с Гоголем и Достоевским, он довольно дружелюбно вел себя с… ну, со всеми остальными. Людям нравилась его внешность и видимая застенчивость. Ему нравилось, когда от него не требовали слишком многого. — На самом деле, нет, — бархатистый смех проходится по маленькой кухне, и Сигма, кажется, очарован этим простым звуком. Чуя смеется заразительно и громко, но не наигранно, как Дазай. В его смехе нет издевки или подначивания. Его смех нравится Сигме. — Неужели? — он тоже невольно улыбается, наблюдая за сидящим парнем. — Он совсем ничего о тебе не рассказывал, — отсмеявшись, уверяет Чуя, — Даже странно на самом деле. Еле вызнал твое имя, уж прости, думал оно принадлежит прекрасной даме. Сигма мгновенно теряет благодушный настрой, понимая, насколько чертов Дазай нагадил ему. И почему этот позор именно перед Накахарой? Или Дазай всем вещает о том, что дома у него поселилась прекрасная дева в беде? Унизительно. — Но мне нравится, — делится внезапно Чуя, попробовав вино. — Имя, — заметив непонимающий взгляд, разъясняет он, — хотя и вино отличное. Сигма чувствует, как щеки покрывает нежелательный румянец. Чуя кажется особенным в полутемной кухне, с одной едва работающей лампочкой, с бокалом вина в изящной хватке. Чуя кажется обычным человеком — никаких дьявольских планов, надменных улыбок и болезненных касаний — и от того еще более притягательным. Сигма многого о нем не знает; Дазай наотрез отказывается от разговоров о собственном напарнике в трезвом виде — и постоянно болтает о Чуе, стоит ему выпить. И тогда Сигма, вытаскивая из постоянных оскорблений вроде «вешалки для шляп», потихоньку собирает причудливый пазл. Узнает и о «собачьей» верности, как выражается Дазай, и о проблемах с выражением гнева, о тяге к роскоши и о любви к шляпам. Сегодня Накахара тоже не изменяет себе, но шляпа не приковывает должного внимания, не раздражает Сигму так, как раздражает Дазая, раз тот постоянно бубнит об этом, обнявшись с бутылкой виски. И именно сейчас Сигма как никогда жалеет о том, что не принадлежит сам себе. Жалеет о том, что из-за грязных схем его родителей — далеких теперь людей — он связан, точно железными цепями, с Дазаем. Жалеет о том, что рано или поздно — когда контракт нужно будет выполнить — обменяется кольцами с человеком, к которому не то что любви, даже толики симпатии не обнаружилось за все время. Жалеет о том, что вера в лучшее давно сгнила в ранимой душе и мечты, накарябанные в детских дневниках, остались лишь мечтами. Иногда Сигма просто хотел сбежать — покинуть опостылевшую Йокогаму, удрать куда-то, где никто не знает о нем, начать новую жизнь, совсем как в кино. Забыть о контрактах, обещаниях, долгах — оторваться раз и навсегда от Дазая, медленно и искусно превращающего его жизнь в маленький ад. Избавиться от встреч с Гоголем, забыть пронизывающий до костей взгляд Достоевского. Иногда все, чего хотел Сигма — стать по-настоящему свободным. Но сокровенные желания должны оставаться под кроватью, скрываться в восторженных взглядах на парящих чаек, тонуть в очередных кошмарах. Поэтому Сигма разочарованно вздыхает. Ласковая улыбка, вино на двоих, разговоры — не то, ради чего Накахара пришел сюда, и не то, чем должен Сигма заниматься. — Сколько? — только и спрашивает парень, устало оперевшись ладонями в стол. Чуя неторопливо отпивает вино, и Сигма знает, что тот в мгновение понял, что имеется в виду. В конце концов, даже такой невероятный человек, как Накахара, связан с преступным миром. — Я удивлен, что ты спрашиваешь об этом, — задумчиво заключает Чуя, опуская бокал на стол и складывая ладони, обтянутые перчатками, в замок, — Я подумал, ты решил скрасить мое время до прихода бинтованной мумии, — продолжает Накахара, и жалящее оскорбление так складно срывается с его уст, что Сигма невольно поражается, — Обычно Дазай сам принимает поставки от меня. Сигма не уверен, разочарование или удивление плещется в мягком голосе Накахары. Сигма задается совершенно неуместным сейчас вопросом — свободен ли сам Чуя? Может ли он бросить все и сбежать, или тоже скован клятвами и обещаниями? Сигма знает (опять же благодаря пьяному бреду Дазая) и о портовой мафии, и о Мори Огае — сером кардинале всея Йокогамы. Сигма знает, что Чуя, вероятно, работает на мафию, и в его обязанности могут входить вещи похуже чем распространение наркотиков, но… Сигма не может представить Чую, перепачканного кровью — не важно, своей или врагов. Он лишь представляет капли вина амарантового цвета на бледной шее. — Сегодня здесь только я, — в итоге говорит Сигма, замечая теперь в глазах напротив непривычный интерес. Потому что людей не интересует сам Сигма, людей интересует лишь то, что он может дать: информация, ласка или оправдание — не важно. Потому что Сигма ненавидит, когда его используют, но вопреки всему вынужден быть лишь одной из множества пешек на доске, так кропотливо выставленных Дазаем и Достоевским. Даже если однажды он дойдет до края доски и станет ферзем, ничего не изменится. — Должен сказать, довольно приятная компания. Улыбка Чуи бьет под дых — так много честности в простом действии. В Накахаре нет двойного и тройного дна, нет тошнотворной театральности и пугающей жестокости. Накахара так похож на июньское солнце, и Сигма никогда не мечтал о нем больше, чем в эти дождливые дни. — Дазая не будет до вечера, — Сигма разводит руками, пытаясь не пялится на Накахару совсем уж открыто, и его взгляд снова бегает по оборванным обоям и потертым тумбам. Квартира кажется полумертвой, и лишь Чуя в ней — пышет жизнью. Так непривычно. — Хм, — Чуя строит задумчивое лицо, и Сигма снова невольно расплывается в улыбке, от того, как тяжелые думы комично смотрятся на расслабленном Накахаре, — Думаю, это не проблема. Я смотрю, вы тут с Дазаем на пару чахните, — он обводит кухню, и остальную часть квартиры, выглядывающую оттуда, сложным взглядом, — Поэтому… у меня есть предложение. — Предложение? — Сигма старается не показывать заинтересованности, но мгновенно проваливается, незаметно наклоняясь чуть ближе к рыжеволосому. Тот давно оставил вино, сделав лишь пару глотков — распробовал вкус — и теперь его взор чем-то напоминал лисий — столько лукавства плескалось в завораживающих глазах. — Мы быстро закончим с товаром, — он небрежно махает рукой, и Сигма провожает изящный жест глазами. В нем плещется нетерпение, и отчего-то давно похороненная надежда приподнимает хвост, и Сигма неосознанно затаивает дыхание в предвкушении, — А потом… Прокатимся может? Разумом Сигма понимает, что ему нужно отказаться. Скептично приподнять брови, придумать язвительный комментарий насчет Дазая и того, как тот отнесется к его несанкционированным действиям. Но сердце — омытое столькими переживаниями и горестями — хочет совсем иного. И сейчас, несмотря на сотни напоминаний от Дазая, слушает Сигма именно его. // Сигма никогда не катался на мотоцикле, и в целом никогда об этом не задумывался. Но когда ветер пронизывает насквозь, а руки со всей силы сжимают талию Накахары, Сигма решает, что это волнующий опыт. И пусть сердце все еще в панике трясется от превышающей скорости, а ноги невольно подгибаются, когда Сигма все же слезает с мотоцикла — грациозность покинула его еще в тот момент, когда он разлил вино — робкое ощущение счастья прокрадывается в легкие. — Я уж думал, ты мне ребра выбьешь, — ласково смеется Чуя, когда они стоят около подъезда. И Сигме немного стыдно, все-таки так сжимал Накахару он из-за дикого страха свалиться с мотоцикла, а не из других побуждений, о которых вполне мог подумать рыжеволосый. Но смущение больше не льнет к Сигме, и, стоит ему взглянуть на Чую, как дышать становится легче. Будто железные оковы, с таким усердием напяленные на него Дазаем, совсем не преграда, будто во всех обязательствах всегда можно найти лазейку, будто эта квартирка в трущобах — совсем не повод захоронить себя в ней. И смех Чуи — как забытая мелодия из детства, как еще одна сокровенная мечта, спрятанная в самом дальнем уголке души. Сигма как раз хочет отблагодарить его — он пока не знает как, и чувствует, что слов не хватит, — но тот перестает улыбаться и становится непривычно серьезен. Не как Дазай, что в секунды скрывает приросшие маски, обнажая истинную натуру, и не как Гоголь, еще больше пугающий в таком состоянии. Серьезный Чуя кажется печальным, такой вот неправильный контраст. — Ты сгниешь здесь. Без обиняков выдает рыжеволосый; грусть добирается и до его голоса, и касается пеленой лазурных глаз. — Извини? — Эта жизнь не твоя. Поверь, — он замечает огоньки гнева в глазах напротив, и чуть смягчается, продолжая при этом говорить жестокую и такую неприглядную правду, — Я знаю, о чем говорю. Дазай однажды уничтожит тебя. Настоящего тебя, — замечая потухший взгляд, Накахара исправляется, — то, что осталось от настоящего тебя. Эти трущобы будут твоей могилой. Каждое слово — плетью на незажившие рубцы. Чуя говорит вслух то, о чем Сигма много раз думал под покровом ночи, когда Дазай, прислонившись к стене, сидел с бутылкой виски и шептал что-то в беспамятстве. Или когда Дазай обменял его на чертову информацию о местонахождении Достоевского, только чтобы вернуться за милой игрушкой спустя пару дней. Или когда Сигма был вынужден зашивать раны Дазая после очередной попытки суицида. Он презирал будущего супруга, презирал самого себя, презирал весь чертов мир, что слишком поздно разбил его розовые очки. Но Сигма никогда не презирал правду, насколько бы отвратительна и болезненна она ни была. И поэтому он не просто слушал острые слова, но и слышал то, что Чуя хотел донести. — У меня нет выбора, — слишком тихо произносит Сигма, капли немного успокоившегося дождя оседают на его лице. Йокогама кажется огромной клеткой, Чуя — приоткрытой дверцей на свободу. — Глупости. — мягко возражает Чуя, любовно оглаживая сиденье собственного мотоцикла. Вишневый цвет в темноте кажется бордовым, и Сигма старается уйти от ассоциаций с кровью, — Если бы выбора не было, мы бы все сейчас сидели в местах не столь отдаленных. Сигма горько хмыкает. — Я ведь понимаю, что тебе нужно. — продолжает Чуя, легкий порыв ветра треплет его волосы, и Сигма любуется этим зрелищем, не зная, предоставится ли возможность еще раз увидеть Накахару так близко. — Много чего на самом деле, — Сигма понуро опускает взгляд, чтобы скрыться от лезущих в глаза капель дождя, но сердце неожиданно делает корявый пируэт, и он ощущает, как теплая рука касается его груди. Там что-то трепещет, будто загнанная птица, и Сигма заливается краской, замечая, как смотрит на него Накахара. — Тебе нужна свобода, — заключает Чуя, чувствуя биение сердца под своей ладонью, — Тебе нужен тот, кто освободит тебя. Точное попадание. — Да. — Хочешь, я буду твоим освободителем? — немного наклоняя голову, предлагает Чуя. Предлагает так, что Сигма не может отказать. Предлагает то, от чего Сигма не смеет отказаться. Перед глазами встает проклятый контракт, где — будто ножом по бумаге — виднеются две острые росписи. Перед глазами Дазай, обольстительные улыбочки и наигранная вежливость днем — и пугающее до глубины души чудовище ночью. Перед глазами Дазай с порезанными венами в прохудившейся ванне, омытый кровью и все еще чертовски живой. Перед глазами — дюжина коробок с белым порошком, заставляющая нервно зашторивать окна и вслушиваться в любые звуки. Сигма смаргивает наваждение и сейчас — перед ним Чуя, который кажется не таким уж миниатюрным, а может это Сигма стал так горбиться из-за ежедневно увеличивающегося груза на его плечах. Накахара смотрит открыто и задумчиво, и Сигма уверен, тот сейчас не строит злодейский план по его похищению и шантажу Дазая, хотя мог бы. Чуя не придумывает маску добродетеля, чтобы заманить Сигму. Нет. Сейчас он просто предлагает помощь, то, в чем всю жизнь отказывали Сигме, и то, что всю жизнь от него требовали. Как… благородно с его стороны. Чуя Накахара — напарник Дазая, лихой гонщик, любитель роскошного вина и слишком хороший для всех этих темных дел — покорил его потрескавшееся сердце. Сигма не знает, называть ли это… влюбленностью с первого взгляда, или для Чуи в его сердце место было всегда — начиная с робких просьб рассказать об этом человеке побольше, обращенных к Дазаю, и заканчивая подслушиванием чужих разговоров, стоит услышать в них заветное имя. Сигме плевать, что вкус его любви отдает безнадежностью и еще одними несбыточными надеждами. В конце концов, вручать собственное сердце в руки рыжеволосого кажется правильнее, чем оставлять его изувеченным в квартире Дазая — в месте, где никто никогда не чувствовал любви. Сигма неуверенно улыбается — дождь все еще лезет в глаза — и знает, что его ответ уже очевиден. — Хочу. // Предательство не кажется таким ужасным грехом, когда ты совершаешь его сам. Дазай знает это, вспоминая об уходе из портовой мафии более четырех лет назад — тогда он многое оставил позади. Доверие Мори, гнев исполнителей и свои чувства к Чуе. Сегодня в руках у него очередная бутылка виски — постоянный гость в этой квартире. Он бросает безразличный взгляд на рассыпанные вокруг него банкноты ичиман — последствия выгодной сделки. Благодаря Достоевскому их бизнес по сбыту и поставкам нелегальных веществ удается держать в тонусе, и вместе с приличными деньгами они уверенно зарабатывают статус и влияние. Вот только все это, включая бесполезные бумажки, не вызывает ничего, кроме опустошающего безразличия. Потому что Дазаю плевать. Он перестал считать дни — какая разница, вторник или воскресенье, если теперь это ни на что не влияет? И если днем он изо всех сил старается в сахарные улыбки и приятную лесть, то ночью… Ночью он вспоминает лазурные глаза, прекрасные в своей остроте черты и времена, когда его глупые и бездарные шутки могли заставить тонкие губы расплываться в легкой улыбке. Чуя еще очень давно — наивные пятнадцать, двое подростков против всего мира, — сломал что-то в его душе. Уничтожил барьер, за которым Дазай успешно сдерживал все чувства и скармливал их поглощающей его пустоте. Сломал десятки выстроенных стен, заставив Дазая чувствовать. И глупую влюбленность, и пугающую заботу, и затаенную нежность. И когда время шло, а чувства все никак не желали угасать, Дазай сделал то, что получалось у него лучше всего — сбежал. И тогда предательство мафии не казалось чем-то страшным, о чем бы он раскаивался на смертном одре. Нет, мораль никогда не занимала место в его прогнившей душе, ютясь где-то в самом уголке и объявляясь время от времени. Поэтому в нем иногда поднималась жалость к Сигме, что оказался сцеплен с ним. Но теперь эта жалость отзывалась лишь искрящейся ненавистью. Ведь, если подумать, почему он не желал знакомить Сигму с Чуей? Потому что боялся, что его выстроенный образ будет разрушен саркастическими замечаниями напарника? Глупость, Сигма и так уже знал, что он из себя представляет. Потому что боялся, что эти двое смогут найти общий язык? Уже ближе, учитывая, как Дазай не желал соперничать за внимание Чуи с мафией, но все равно продолжал это делать. Потому что боялся остаться совсем один? Бинго! И, как Дазай и привык, его опасения часто оправдывались. Потому что теперь — квартира по-настоящему погрязла в бардаке и пыли, последний оплот чистоты в виде кухни был захламлен, а куча бинтов превратилась в горку — Сигма ушел. Не просто ушел от него, наплевав на контракты и возможную гибель, а ушел вместе с Чуей. Потому что Чуя мог быть очень убедительным, особенно когда кто-то привлекал его внимание, и Дазай мог лишь закатывать глаза, понимая, что этим кем-то никогда не был он. Им стал Сигма. Брошенный мальчик, ищущий место, которое он смог бы назвать домом. И Чуя — как всегда слишком хороший для жестокой мафии — приютил его. В руках Дазая остался лишь разорванный контракт, отсутствие рычагов давления и выразительное предупреждение от Мори, о том, что босс мафии сделает, если он попытается вернуть Сигму. Теперь тот находился под протекторатом Мори, которого удалось бы добиться только с помощью Чуи. Так что Дазай даже не стал пытаться. И если раньше от позорного повешенья на шатающейся люстре его спасала мысль о том, что когда-нибудь он сможет предложить Чуе сбежать вместе с ним, то теперь его останавливал лишь Достоевский, грозящийся изничтожить — а он мог — всю портовую мафию, если его деловой партнер умрет. Теперь Дазай понимал, почему предательство — один из главных грехов. Теперь он и правда ощущал всю боль, которую оно может вызвать. Потому что с Чуей уже сбежал другой человек.