Руки

      …Занзас идёт по выжженной земле. Стоит мёртвая тишина, и можно слышать, как гулко бьётся сердце.       Пространство залито оранжевым светом, сухие скрюченные деревья отбрасывают тени, но он больше не ребёнок — такое не испугает.       У обрыва стоит она — чёрные волосы, достигающие ягодиц; алое платье в цыганском стиле, массивные кольца и колье на костлявой шее.       — Занзас, — скрипучим голосом выдаёт она, — мальчик мой.       Мальчик давно уже не мальчик, много воды утекло с детства, много чего пришлось хлебнуть, он уже взрослый мужчина, но сердце всё равно замирает.       Это же мама.       Руки у неё сухие и такие же костлявые, как и шея (болезнь не щадила).       — Мама…       — Ты чего-то боишься.       Занзас приподнимает бровь — какой вздор. Он и страх? Мать, видимо, как до этого плохо его знала, так и сейчас не может понять.       Ему нечего бояться, всё в этой жизни уходит и приходит. Он не боится потерять, ведь было бы что терять.       — Почему ты так думаешь?       — Чувствую. Материнское сердце…       — Ты спихнула меня на руки незнакомому старику. Точнее, впихнула. Разве мать отдаст своего ребёнка?       — Я хотела лучшей для тебя жизни, сын, — черты её некогда красивого лица искажаются, словно она испытывает зубную боль. — Мне было что терять, поэтому я так поступила. Чувствовала, что с Тимотео у тебя будет лучшая жизнь. Кажется, я была права, разве нет? У тебя появилась семья — Вария.       Только ещё одна ебанутая женщина называют Варию семьей, и имя ей — Тсунаёши Савада. Вместе со стариком играет в эти «семья-родители-дети», старательно игнорируя то, что творится в её собственной семье.       А тут ещё и мать…       Точнее, тот образ, что предлагает воспалённое сознание.       — Никакая они мне не семья, ты помешалась, — говорит он, прикрывая глаза.       — Неужели?       Рука становится меньше и мягче, прикосновения — нежнее. Вариец медленно открывает глаза и сталкивается глазами с Тсуной. Узковатые, раскосые, но не слишком, всё же не чистокровная, и это, наверное, завораживает. Синьоров уж точно — постоянно вьются на приёмах вокруг Савады, Ямамото и Гокудера только и делают, что их отгоняют.       В противовес матери на ней белое платье и нет никаких украшений, сама дева Мария, ну не иначе.       — Занзас…       Он смотрит на её руки и чувствует, как начинает злиться. Её руки, боже мой. Они напоминают ему о проклятой Колыбели, о льде и бесконечном холоде. Она такая же, как и его отец с этим Прорывом точки нуля.       Руку выдёргивает, словно обжигается.       — Не смей меня трогать.       — Я не согласна с тем, как поступил с тобой Девятый. Это было жестко для шестнадцатилетнего подростка…       Фразу не заканчивает — Занзас подаётся вперёд и хватает её за шею, сжимая пальцы.       — Прочь из моей головы, Савада! — хватка усиливается. — Прочь, я кому сказал! Не лезь ко мне в голову! Я не хочу так…       — Занзас, — голос становится ниже, и уже не звучит, как тсунин, — проснись!       Занзас зажмуривается, выдыхает и распахивает глаза. В комнате темно, но взгляд выхватывает белые волосы и зелёные глаза.       — Блять, Алида!       Он разжимает пальцы, и Алида падает рядом на кровать, кашляя. Итальянец бросает взгляд ей на шею — кажется, следов от Пламени нет. Скуало бы наплевал на то, что он — его босс, уж точно бы разозлился и разобрался с ним за подружку.       — Да уж…       — Ты чего забыла в моей спальне?! Комната Скуало дальше! — рявкает он, стараясь скрыть свою растерянность. Только этого ещё не хватало — придушить собственного Хранителя.       — Да ты кричал на весь коридор! — откашлявшись, она садится. — Я откуда знаю, быть может, тебя тут убивают?       — Спасибо за заботу, — Занзас дотягивается до ночника и включает его. Комнату озаряет мягкий свет, и он вновь бросает взгляд на шею Облака — пальцы останутся, но ожогов нет.       — Да не за что, — говорит Алида.       «Обратись ко врачу», — читается в её взгляде.

***

      — Скажи своему Туману угомониться и не лезть ко мне в голову.       Тсуна переспрашивает, тянет гласную:       — Что-о?..       — Не прикидывайся дурой, Савада. Я понимаю, что Реборн хорошо тебя выдрессировал, но со мной это не пройдёт.       Слова во взгляде у неё читаются такие же, как и у Алиды: «Проверь голову», но ей, на удивление, хватает сил промолчать на это неожиданное заявление.       Да и понимает она, почему ей это Занзас говорит.       Пламя ведь у неё, как у Девятого. Скайрини знает, на что она способна (бой с Бьякураном варийцы до сих иногда вспоминают и перебирают, «Это было удивительно», — отмечает Луссурия). Тсуна представляет, что он чувствует и вспоминает, глядя на её руки — восемь лет во льдах, а потом клеймо «обнаглевший щенок без рода и крови».       — Это не проделки Мукуро. Её уже несколько дней нет в Италии, она на миссии, — Тсуна откладывает книгу в сторону и встаёт с кресла.       Занзас стоит у окна, хмурясь, и она медленно подходит к нему, оказываясь напротив. Руки предусмотрительно заводит за спину.       — Тебя снять кошмары, — говорит она.       — Что, хочешь оказаться там и подраться со всеми? — привычно огрызается он.       «С кем «всеми»? С моей матерью и с самой собой?»       — Если это поможет, то я согласна.       — Тебе самой не надоело? — цедит Занзас, имея в виду: попытки всем всегда помочь и их отношения. Он отталкивает, она подходит, он вновь отталкивает, она лезет, и так по кругу. Это определённо нездоровые отношения, потому что они, например, даже сесть и поговорить не могут — спасибо работе, из-за которой даже времени на сон нельзя выкроить, какие уж тут разговоры во имя спасения отношений.       — Нет, — Тсуна качает головой и смотрит слишком серьезно карими глазами. — Я тебе уже говорила и повторю ещё раз: я тебя не оставлю.       — Храбрости порой бывает недостаточно.       — У меня есть не только храбрость.       Тсунаёши решается — осторожно обхватывает ладони Занзаса пальцами и чуть сжимает их, наблюдая за его реакцией. Он не сводит с неё глаз, но она чувствует, что вариец напряжён.       — Савада…       — Я не могу знать, что ты чувствуешь наверняка, — тихо говорит она, — но я представляю, из-за чего спокойно нельзя воспринимать мои руки. Ты думаешь обо мне и о том, что я могу применить Пламя против тебя, как сделал Девятый, но я никогда на это не пойду. Ты же ведь меня знаешь, Занзас — я до последнего буду настаивать на переговорах, а не на битве.       Он знает. Хорошо знает. Но что-то всё равно внутри заставляет сердце сжиматься, когда она взмахивает руками, активно жестикулируя при рассказе.       — А вдруг я однажды поступлю как Риккардо? Тогда тебе придётся меня убить.       — Не поступишь.       Её детская (иначе не назвать, Реборн так и не смог вытравить за все годы) вера даёт ему надежду, что всё будет хорошо.       Занзас поднимает её руки на уровень их лиц. Смотрит на них: тронутая загаром кожа, множество золотых тонких колец и одно большое массивное кольцо — кольцо Десятого босса Вонголы, то, что он когда-то страстно желал; от рук пахнет кокосовым кремом для рук (её любимым), кожа мягкая на ощупь.       Он склоняет голову и оставляет поцелуй на тыльной стороне ладони, зажмуривается на мгновение, но когда открывает глаза, то перед ним всё ещё ладони Тсуны, сладко пахнущие кокосом, а не мамины.       Становится легче.       — Мы с этим справимся, — шепчет она.       И Занзас почему-то верит.