А он, оказывается, не был счастлив

      Его вело и крутило. Кожа натянулась. Вот-вот, мгновение, она лопнет. Он знает это. Глаза выкатились из глазниц. Суставы вывернулись. Внутренности выкрутились в фарш. Кишки обернули сердце, опутали лёгкие. Рёбра прокололи желудок, почки. Шампуром нанизались. Мышцы пульсируют, дёргаются в конвульсиях, змеями скользят по всему телу. Да. Точно так. Он уверен.       Всё кружится. Что кружится? Он не понимает. Он не различает. Звуки слились в белый шум. Только неполадки с экрана телевизора в ушах. Только громче-громче-громче. Невыносимо громче тянут волынку, стучат, льнут. Барабанные перепонки натянулись. Они порвутся. Да-да-да. Он знает. Так и будет.       Улица кренится. Она мечется. Да. Перед глазами. Один дом жмётся к другому. Дорога скачет лентой. Обвивает их. Да. Фонари-палочники. Нет… Нет же, нет! Фонари-башни. Да… Как в Вавилоне… И скоро их не станет… Да… Он точно знает. Автомобили ослепительно сверкают. Их свет жжёт глаза. Нельзя прикрыть веками. Висят на нитках сосудов. Качаются около щёк.       Больно-больно-больно… Как же больно! Жгутся сияющие автомобили… Нет… Это не автомобили. Ретивые, скоростные, визжащие. Кони скачут галопом вокруг. Детская карусель. А он в центре. И эти кони-кони-кони такие яркие и жгучие. Такие невыносимо прекрасные. Слёзы льются-льются-льются, скатываются по щекам, омывают сухие яблочки глаз… Воздух ночной. Такой яркий. Такой свежий. Такой душный. Кишки обвили лёгкие. Вдохнуть нельзя. Трахея натянулась струной скрипки. Кишки тянут лёгкие вниз. Бронхи царапаются о позвонки. Больно-больно-больно… И невыносимо прекрасно!       Как она пахла. Как он хотел продлить тот миг. Парфюм такой едкий, отвратительный, обжигающий на вкус. Приторный, разъедающий носоглотку. Ожоги. Ожоги болезненные, сладостные, желанные. Больно-больно-больно. Хлоркой втирается в ноздри… Да… Да. Да! Хлорка, да… Въедается.       Его вело и крутило. Он счастливый. Растягивает губы в улыбке. Блаженный. Улыбка блаженная тоже. Зрачки сейчас лопнут радужку, заполнят всё яблочко, да… Ярче-ярче-ярче улыбку. Яркие, вязкие, мерзкие слёзы стекают, да… Плавят мостовую, он чувствует это, да… Капли. Всего пара. Пара капают на ладонь. Кожа слезает, остаются розово-ярко-красные мышцы. Шипит сворачиваясь жженой лентой кожа.       Его вело и крутило. Он спотыкается. Падает на мостовую. Завёрнута в улитку. Мостовая. Он заворачивается также. Тело ломает контуры улитки. Её раковину. Кожа касается мостовой. Шипит. Прилипает к ней. Запах палёной, стонущей кожи, липкий, забивает бронхи, тесня парфюм-хлорку. Больно… Больно забывать её духи.       Искра. Боль. Кожа отлипает от мышц. Они расслаиваются. Клеточкой. Жилка на лбу. Напрягается. Рот. Беспомощно открылся. Голосовые связки натянулись. Почему? Что он делает? Боль… Боль. Боль! Радужкой обручем. Зрачки ещё шире. Как же больно! Каждая клеточка чувствует это. Бесконечную, пронзительную, вопящую боль. Связки тянутся, натягиваются, рвутся. Крик! Визг! Вопль! Он орёт младенцем, рыдает, мазутные ртутные слюни и сопли хлещут из носа и рта. Задыхается. Захлёбывается. Тупой свиньёй на скотобойне. От крика глушит уши. Перепонки. Перепонки, как же больно. Больно от крика, больно без крика.       Он. Гаснет. Пламенем той свечки.       Его вело и крутило.       Он. Был. Счастлив.